- госпожи. Она разрешила ему выползти из страшной комнаты в темную прохладу коридора и толкнула в израненный солнцем бок.Майк вскрикнул от боли, чувствуя, что горло на месте и снова рождает звуки. Он подполз к ногам госпожи и стал покрывать поцелуями туфли и ноги.- Кто разрешил тебе целовать мои ноги, - жестоко отбросив от себя своего раба, проговорила Эйнджил.Майк спрятал голову, оставаясь лежать на животе.- Умоляю, простите, - выдавил он из себя, пытаясь совладать со своим горлом. - Госпожа, сжальтесь, над своим рабом.- О, вот как ты запел, теперь. Значит, осознал, что ты мой раб, надо было совсем немного солнечных лучей, и ты стал шелковым.- Да госпожа, - прошелестел Майк, - Благодарю за урок, повелительница. Спасибо, госпожа.- Это еще не урок, - Ухмыльнувшись, сказала королева, - это только прелюдия к твоему воспитанию. Солнечные ванны покажутся тебе просто курортом, по отношению к тому, что тебя ждет в дальнейшем. Эти слова, заставили учащенно забиться сердце несчастного пленника, и из глаз непроизвольно брызнули слезы страха и безысходности.- Ладно, пока можешь идти, тебя проводит Джонс.Громила подхватил пленника, словно тот ничего не весил и потащил его куда-то вдаль по коридору. Майк и не думал сопротивляться, все о чем он мечтал, это прилечь и заснуть. Но мечтам его не суждено было сбыться, ибо Джонс поставил его посреди комнаты и, отойдя к двери, включил рубильник. Из пола и стен вылезли страшные острые шипы, лишь маленький квадратик остался свободен и на нем можно было только стоять.- Постоишь и подумаешь, раб, над своим поведением. Заснешь, упадешь на шипы, присядешь, задницу всю снесешь себе, шаг сделаешь, ногу пропорешь. Так что стой и не шелохайся, прощай, счастливо тебе провести время. Джонс вышел, коротко хохотнув. А у Майка даже ненависти уже не осталось, он думал только об одном - как продержаться и сколько продлятся его муки в этой комнате натыканной острыми, словно клинки, шипами.Прошло небольшое количество времени, а бедному пленнику казалось, что прошла вечность, он не смел двинуться, видя поблескивающие от света тусклой лампы острые шипы, грозящие ему страшной смертью. Прошел примерно час, и неожиданно к пленнику пришло озарение, он зажмурился и упал на встречу смерти. Боль жуткая и сокрушительная пронзила его всего, но вопреки ожиданиям она не прошла, а нарастала все сильнее.- Такого не может быть, - взвыл Майк!Он неожиданно понял, что не умер, а боль от многочисленных шипов, пронзивших тело, не давала ему забыть, о том, что он жив ни на секунду.- Пощадите! - хрипел, несостоявшийся мертвец, - Сжальтесь, молю!Но никто не слышал его стонов и хрипов, никто не пришел к нему на помощь. Его оставили мучаться от страшной и не отступающей ни на минуту боли. А еще снова добавился голод, даже пронзенным желудок, оставался верным себе. Майк кричал, плакал, стонал, но все было бесполезно, никто не приходил к нему на помощь. Даже смерть оставила его. Почему-то вспомнились слова Ницше: "Мы можем отнять у человека жизнь, но не можем отнять у человека смерть". Теперь он осознал и понял, значение этих слов, и только теперь осознал, как он беззащитен перед своей хозяйкой.Наконец, скрипнула дверь, и над бедным рабом нависло широкое лицо Джонса.- Ну что, тварь, решил избавить себя от боли? - Захохотал Громила и надавил, на пышущее болью, тело Майка. Пленник думал, что более сильной боли он уже не испытает, но он ошибся, ибо, когда Джонс надавил на его тело, страшная, раз в десять превосходящая то, что было до этого боль, врезалась
Курсачи