прекрасно знали и, все равно, пытались обманываться. Мы танцевали тесно прижавшись друг к другу, она чувствовала мое возбуждение, но и она дышала совсем не ровно. "Ты знаешь"-сказал я,- "я написал романтическое стихотворение, посвятил тебе". Она промолчала, даже не заинтересовалась. "Сердце бьется - бабу хотца", продекламировал я. Она фыркнула и сказала, что это отвратительно. Музыка, пьяный угар, и время, самое дорогое и самое дешевое, что у нас есть проносилось с огромной скоростью. С трудом передвигаясь мы забрались в мужской сортир, публика там была настолько под кайфом что никто не обратил на нас внимания, да и обычное это дело там, удивляться нечего. В пустой кабине, над неспущенным унитазом, я задрал ей юбку, она вскочила на меня, и я вошел в ее привычно призывную пизду, которая была как всегда влажна. Презерватив мы в спешке не одели, поэтому нужно было контролировать себя, наши красные потные перекошенные лица, с ненавидящими глазами, блуждающие руки, эти судорожные рывки, боль - все было как обычно, время от времени ее ноги тесно обнимали меня и я на мгновения останавливался и целовал ее в липкий рот, принимал в себя ее язык. И все продолжалось снова, наконец я вырвал хуй из нее и бешено кончил в унитаз, прямо на продукт чей-то бессмысленной жизнедеятельности, по сути я делал тоже самое, и даже хуже. Может быть сейчас в унитаз спущен будущий гений, композитор или художник и в этом виновата она, только она. Салфеток не было, я протер ее пизду своим чистым носовым платком, протер елдак, положил платок в карман и вышел, она сказала, что задержится пописать. Ее не было довольно долго, я вернулся в туалет и увидел, что дюжий хлопец трахает ее на глазах у изумленной, улюлюкающей и подбадривающей публики, про себя я отметил, что хер у него совсем маленький. Я вышел из туалета, прошел мимо экстазирующей толпы и вышел на улицу под дождь. Теперь, наверное, не скоро увижусь с Валюшей. Внутри появилось привычное отвращение к ней.
Джим и Симон