эта мне любовь к ближнему, дорого же она порой нам обходится! Мне особенно памятен случай из детства, когда, следуя букве одной из заповедей милосердия, я снял с себя чудный новенький костюмчик, который папа привёз из Неаполя, и надел его на нищего мальчика с пляжа, отродясь не ходившего в одежде, сам же вернулся домой в одной бескозырке. В награду за это папа назвал меня дураком, ослом, слабоумным, и с таким жаром обласкал мои уши, что просто чудо, как они только остались целы. Мне было тогда девять лет, и этот горький урок я запомнил на всю жизнь.В какой-то момент девочка отстала от меня и, словно слепень, набросилась на парочку молодожёнов, вышедших из парадного. «Дадут они ей что-нибудь или нет?» – гадаю я про себя. Ах, девочка, ты ведь не знаешь, что все молодожёны – самовлюблённые эгоисты. Бесполезно в такой момент одолевать их просьбами о помощи – слишком далеки они от окружающих, будто пришельцы из другого мира.Ну так и есть, словно в подтверждение моих мыслей через какое-то время слышу знакомые торопливые шаги за спиной:— Барин, миленький! Хорошенький!O святая Мадонна, это опять она со своим невыносимым нытьём! Бегом мне от неё просто не убежать – сердце не выдержит: колотится, словно бешеное. Да и что это за порядки, чтоб от каждой драной кошки бегать! Не в силах больше сдерживаться, кричу ей истошно:— Нету! Чего прицепилась?Куда там, пуще прежнего канючит — не девочка, а чертёнок! Ну уж тут я зафырчал, да как – «Фу, ты!» — и замахнулся тростью. Отскочила она от меня в сторонку, по привычке заслонив голову рукою, но слышу – мычит знай себе, из-под локтя.— Ну хоть парочку медяков, синьор! Что вам стоит?Господи, какие глаза глянули на меня с этого истощённого, но по-детски прекрасного личика, из-под копны нечёсаных рыжих волос. Все пороки улицы гнездились в этих глазах, а преждевременная зрелость даже пугала.Но ещё до того как увидеть эти глаза, я уже пожалел о том, что пригрозил ей палкой.— Сколько тебе лет?Девочка смотрит на меня исподлобья и, не опуская глаз, молчит.— Отчего ты не работаешь?— Работала бы, кабы было где. Не берут. Говорят – мала ещё.— Э, вздор! Просто ты не ищешь хорошенько, — говорю я ей, пускаясь своею дорогою. – Потому что тебе по душе это постыдное занятие.Она потащилась за мной, уже в который раз заводя свою жалостливую канитель: как хочется есть, со вчерашнего утра маковой росинки во рту не было, не подам ли я ей Христа ради.Я всерьёз уже начинал подумывать о том, не снять ли мне с себя пиджак и крикнуть ей: «Забирай!» Но тут меня неожиданно осенила мысль получше. Работать – бесспорно хороший совет; но куда как легко и просто сказать: работай! Мне вспомнилось, что Марта недавно искала служанку. Я рассуждал так: «Дать этой девочке кров и еду, ну платье там какое поношенное, и она будет прислуживать нам, не претендуя на большее. Это же какая экономия выйдет для Марты».— Послушай, — сказал я девочке, — денег я тебе не дам. Но ты и вправду хочешь работать?Она остановилась и некоторое время смотрела на меня своими дерзкими глазами из-под насупленных бровей, потом несколько раз кивнула в ответ.— Да? Ну что ж, тогда пошли со мной. Будешь работать у нас по дому. Моей жене нужна прислуга.Девочка медлила в нерешительности.— А мама?— Скажешь ей потом. А сейчас — пошли.Мне чудилось, что я иду по совсем другому бульвару и что — даже стыдно в том
Строгая начальница-5