головы на руки, и радостный Семен, скинув портки, направил член точно в нужную дырочку, без сопротивления вошел в Настю. Она тяжело дыша, забилась под Семеном, и закричала:
— Давай, Семен! Наяривай! Еще... Ах, как же хорошо!
Из-под стола выглянула Прасковья, и выпучив глаза, уставилась на это непотребство.
— Ах ты, сукин сын! Замуж звал! А сам!
Прасковья кинулась на конюха с кулаками, а тот, боясь, что у него сейчас отнимут то, что он вожделел все эти месяцы, задвигался, как заводной кролик. Через минуту он закричал, то ли от боли, то ли от удовольствия. Прасковья, наконец оторвала его от Насти, и Семен в падении выстрелил длинной струей в воздух. Мутная нитка спермы шлепнулась Насте на спину, и в этот момент ее накрыл оргазм. Ничего не видя и не слыша, она провалилась в забытье.
***
Сколько она пробыла в беспамятстве, она не помнила. Лежала совершенно голая на каком-то сене, было ужасно холодно. Сквозь пелену слышала удары и свист плети, и чьи-то страшные крики, переходящие в предсмертные хрипы. Потом ее куда-то тащили за волосы, и почувствовав веревку на шее, она заметалась, но, было уже поздно. Исчезли звуки, стало тепло и темно. Исчезло все.
Я очень плохая