Акулина задрав юбку, среди бела дня лежала на кровати, и потирая зудящую промежность, пыталась унять похоть, которая мучила ее вот уже целую неделю. Она чувствовала себя как кошка в течке, готовая потереться задом о любую подставленную руку. Барин уехал в Петербург, по важным делам, лишив ее ежевечернего удовольствия. Вся работа встала, и Акулина откровенно ленилась, только раз в день протирая пыль.
«Может отдаться все таки Кузьме? А интересно, что у него там в штанах? Вдруг, там чудо какое расчудесное».
Тяжело поднялась, и оправив юбку вышла на двор. Погоды стояли замечательные, уже зазеленел первыми листочками орешник, нагретый солнцем воздух струился над дорогой, выпаривая из земли влагу. Конец апреля в этом году выдался теплым.
Акулина не торопясь дошла до конюшни, все еще обдумывая «дать-не дать», и удивилась, что Кузьмы-то там и нет.
На всякий случай крикнула:
— Кузьма!
Ей ответила только вороная, фыркнув, и беспокойно переступив копытами.
Акулина хмыкнула и пошла к Парашке. Может даст что-нибудь пожевать из зимних остатков, огурчик соленый или репу. Зашла и притихла. Кузьма, сидя за столом, чем-то аппетитно хрумкал, и не торопясь, откровенно склонял Прасковью к греху.
— Ну, сама рассуди, с тебя же не убудет. Все знают, что ты с барином и в хвост и в гриву. Не кобенься, Прасковья, я хоть мужик и простой, да тоже охочь на енто дело. Все мы люди. А то, что не женаты, отмолим...
Егор Алексеевич давно оставил Парашку в покое, у него теперь была игрушка послаще — Акулина, которая и ртом не хуже умеет, и вообще, на все согласна.
Поэтому, зная Парашкину тягу к этому делу, Акулина забеспокоилась. Поняв, что тут может ничего не выйти, если Парашка поддастся нехитрым уговорам Кузьмы, вышла из укрытия и поманила к себе конюха.
— Пойдем-ка, Кузьма, на конюшню. Скажу чего. — И скрылась за дверью, чтобы не задавал вопросов при Прасковье.
Кузьма потеряв интерес к Парашке, вскочил, и как преданная собачонка кинулся в след Акулине. Она молча завела его на конюшню, оставив разговоры на потом, подняла юбку до пояса, и упала спиной на сено, больно уколов задницу. Поморщилась, и посмотрела на раскрывшего рот Кузьму.
— Ну, что встал? Бери, пока дают.
И широко развела крепкие стройные ноги. Кузьма развязал веревочную опояску, и залатанные штаны сами собой опустились до колен. Из-под рубахи торчал солидный, как и сам Кузьма, толстенький член, как гриб с красной блестящей головкой. Акулина закусила губу, почувствовав, как сладко щекочет внизу живота.
Кузьма, все еще не веря тому, что сейчас произойдет, опустился на колени, навалился на плотное тело Акулины, и задышал на нее «ароматом» чеснока.
— Но, но! Раздавишь, черт здоровый! — Акулина отвернула голову, чтобы не нюхать это зловоние.
Кузьма привстал, и она нащупав его толстячка, направила его себе в зудящее от возбуждения нутро. Он долбил ее с четверть часа, то быстро, как кролик, то с оттягом. Позу не менял. Воспитание не позволяло, да и не знал он, что можно как-то по-другому. Акулина уже три раза кончила, а он все не останавливался.
«Натрет ведь сейчас, медведь».
Она уперлась ему в грудь, и скинула с себя эту воняющую потом и чесноком тушу, не дав Кузьме слить в себя семя.
«Обрюхатит еще, барину не нужна стану».
Отдышалась, и предупредила:
— не думай, что теперь всегда так можно. Захочу, вскочишь. А если не согласен, я барину скажу, что ты меня снасильничал, и он тебя выпорет! Понятно? А барин мне поверит, потому что... поверит.
Ей не хотелось рассказывать про их с Егором Алексеевичем ежевечерние утехи. Не то чтобы это было каждый вечер, но спала Акулина теперь только
Реквием по отношениям