Похоже, поторопился. Во-первых, вокруг ивы надо было бежать в другую сторону, тогда бы я оказался к Наташке и тете там, где моему взору открылись бы две обнаженные спины, ну и все что к ним ниже прилагается, в обрамлении песка и солнца, а не две головы, уложенные подбородками на руки, локтями ко мне. Во-вторых, сам бы не попал им на глаза, почти в упор. Словно на расстрел, особенно карими бесенятами.
Дело в том, что когда я ползал, осваивая партизанскую науку, мои семейные трусы выдали меня, забились сырым песком, что тетя не преминула заметить.
— Наташ, он не подглядывал, он — подслушивал! — немного повернувшись к ней, сказала она. — Видишь на трусах мокрый песок. А мокрым, он может быть только под ивой. В жару она плачет, и там сыро... Что с ним делать будем?
— Пусть под нее обратно лезет! — фыркнула Наташка и опустила лицо на руки.
— Иди сюда, — позвала меня тетя.
Я подошел. Не вставая, она протянула руки и сдернула с меня грязные трусы. Ладошкой стряхнула с волос лобка, моего безынициативного «отличия», прилипший песок и заставила переступить ногами через спущенные темно-синие «паруса».
Это было несколько неожиданно — для Наташки, из-под ее рук и, якобы опущенной на них головы, я отчетливо увидел один карий глаз. Тетя не видела, — знала, Наташка смотрит, поэтому она немного дольше, чем того требовала необходимость, провозилась с моим «отличием». Со стороны это выглядело — даже не знаю, ну как мать отряхивает измызгавшегося сына или бабушка — внука. Если, конечно, не брать в расчет, что от движений ее ласкающей ладони «отличие» стало приподниматься.
Как только оно приобрело вид «не юноши, но мужа», тетя, двумя сомкнутыми пальцами, легонько шлепнула по кончику и сказала:
— Иди, в реке обмойся...
Наташка отвернулась. Не удержалась — хмыкнула.
Это было наказание и, по лукавому выражению глаз тети, я его заслужил. Что ж — развернулся и пошел к воде, теша себя мыслю, что вернусь к ним голым. Грязные трусы тетя откинула к мостику для постирушек, подтверждая или скорее утверждая и постановляя.
Я окунулся, но далеко заплывать не стал. Лег на мелководье. Теперь я не слышал, что говорила тетя Наташке, зато хорошо их видел. Точнее черную и русую головы. Тетя расплела клубок, а Наташка вообще никогда не их заплетала, — у нее были волосы до плеч, с прямым пробором и концами колечками. Как только, я удалился на приличное расстояние, Наташка повернулась к тете и стала ее допытывать.
О чем? Думаю, я тогда правильно догадался. Они говорили о моем отличии от девчонок. Может, не конкретно о моем, но в общем, — уж точно. Наташка так была увлечена расспросами. Совсем забыла, что мне ее видно, приподнялась на локтях, предоставляя моим глазам груди. Заразительно засмеялась. Мне стало интересно, и я направился к тете.
Как только вышел из воды, стал приближаться, их оживленная беседа прекратилась. Наташка снова отвернулась, делая вид, что загорает. Словно уснула на солнце. Приблизился, но ложиться на песок не стал.
И вовсе я не такой наглый, как можно подумать. Честно, хотел просто лечь рядом с ними, но поднялась тетя. Встала во весь рост, ко мне лицом — естественно, и всем остальным — вскинула руки вверх, сплела над головой пальцы и произнесла:
— Пойду, окунусь...
При этом она еще выгнула поднятые руки как-то так, что ее груди прижались друг к другу, живот втянулся, лобок обозначился курчавыми волосиками. Ноги были плотно сомкнуты. От великолепной картины обнаженного женского тела, мое «отличие» подскочило и сделало легкий реверанс тетиной красоте.
Чрные розы