—... про мать твою. Говорят, совсем опустилась женщина. К ней мужики стали ходить, что ни день, то новый. Так-то одни холостые захаживают, тут ничего не скажешь, но пьянки день через день....
— Я знаю, дядь Федь. Сама только что видела, как мамка за бутылку ноги раздвигает. Потому из дома и ушла.
— Вот оно как.... А куда ушла?
— Нет, просто вышла, пока они там.... Вечером, когда уснет, вернусь.
— Я тебе про это и хотел сказать. Не надо тебе туда возвращаться, чего доброго снасильничают по пьяному делу.
— А куда деваться?
— Ты не подумай плохого.... Может, у меня поживешь? Хозяйство у меня крепкое.
Катя чуть не поперхнулась.
«Хозяйство? А! Это он о доме. Вот я дура».
— А женских рук не хватает. Если поможешь чем, буду только благодарен.
Она по-новому взглянула на Федора.
«Совсем не урод, даже симпатичный, улыбка красивая. Подтянутый, крепкий. Ну и что, что сорок лет уже, зато серьезный, без ветра в голове, как Митька».
— Согласна?
— Ну... да.
— Вот и хорошо. А вещи твои вечером перевезем. Я тачку возьму, чтобы не тащить через всю деревню.
Вечером пили чай с вареньем и баранками. Катя украдкой поглядывала на Федора, лаская взглядом его крепкие руки и плечи.
— Завтра в баню сходишь, истоплю. В городе-то нет такого. Ты чем там занималась, расскажи?
Катя покраснела. Не хотелось начинать с вранья, но про такое рассказывать нельзя.
— Можно я не буду?
— Ну, как хочешь. Но всякая работа достойна уважения, ты не стесняйся.
«Знал бы ты, дядя Федя, чем я занималась, не говорил бы так».
— Ну, что, давай на ночлег определяться. Выбирай, можешь на печке спать, или в комнату иди.
— Я на печке лучше.
Катя дождалась, когда Федор выйдет, переоделась в ночнушку и залезла на печь. Прислушалась. Федор еще побродил, да и стихло все. Лежала с открытыми глазами, пялясь в низкий над печкой деревянный потолок.
«Кто я ему? И как мне к Федору относиться? Если я приду к нему ночью, что будет? И что будет потом, если он откажет?»
Сто вопросов и не одного ответа. Полежала еще, ходики сипло пробили полночь.
«Если позвал жить, значит нравлюсь. А если нравлюсь...».
Катя решительно откинула одеяло, и спрыгнула вниз. Тихо ступая, чтобы не скрипел пол, дошла до спальни Федора, и остановилась. В доме темнота, но глаза уже привыкли. Он лежал навзничь, раскинув руки, и тихо посапывал. Ни одеяла поверх, ни простыни. Черные трусы заметно топорщились.
«Ничего себе.... Если у него в спокойном состоянии такой, то, что будет, когда встанет?»
Катя присела на кровать, и застыла, словно кто-то стенку поставил. Она тихо позвала:
— дядь Федь...
— А? Ты чего не спишь? Случилось чего?
— Я,. .. кажется, я ногу подвернула, когда с печки прыгала, — нашлась Катя.
Федор включил ночник.
— Давай посмотрю.
Катя положила ногу на кровать.
— Вот здесь.
Федор покрутил ступню, нажал.
— Болит?
— Немного.
— Растяжения нет, ты бы давно кричала от боли. Пройдет.
— А можно я с вами лягу? Странно мне как-то в чужом доме.
— Ложись. Но дом тебе не чужой, привыкнешь. И не называй меня на вы. Федор я. Или Федя, как больше нравится.
Катя легла, положив руки на живот. Сердце так и бухало в груди.
«Да или нет? Обнять?»
Федор отвернулся и через минуту засопел. Катя даже немного обиделась.
«Он что, думает, что я ему как дочь, что ли? Ну и ладно. С этим постепенно разберемся, некуда торопиться».
Она легла на бок, прижавшись к широкой спине, и, все-таки, обняла, скользнув рукой по груди Федора. Никакой реакции.
«Уютный он и хороший. Вот уж точно, не знаешь, где
Ночной клуб "АНДРОМЕДА"