— Ну что, Лиза, ты готова стать женщиной? — Промямлил Корней Силантьевич, освобождаясь от подштанников и присаживаясь на край простыни. Ему вдруг подумалось, что его немолодая дряблая плоть может смутить девушку и тем испортить всё дело.
«Вдобавок и секундомер забыл на столе», — огорчился профессор, ощущая, что его половой орган уже стоит колом, готовый к любовному поединку. — «Ну и чёрт с ним, с секундомером, в конце концов, не всё в мире поддаётся измерению…»
— А ведь вы тоже боитесь, Корней Силантьич… — тихо пролепетала Лизонька и добавила, признаваясь: — И я совсем оробела, зажмурилась и лежу, как древняя мумия… Вы хоть скажите: как мне себя вести, что нужно делать, вы ведь всё же профессор гинекологии…
— Если будет больно, — кричи громче, не сдерживайся, — посоветовал он первое, что пришло в голову, а затем, сделав усилие над собой, прильнул губами к её прелестным грудкам с упругими розовыми сосками, с которыми шаловливо поиграл языком. Лизонька, затрепетав, ожила, хотя и зажмурилась пуще прежнего. Но её тело уже оттаяло от испуга, мгновенно сделавшись тёплым и даже жарким. «Один из явных признаков нимфомании: синдром спонтанного возбуждения», машинально отметил профессор и, понимая, что теперь судьба Лизоньки зависит лишь от Ульриха и Господа Бога, приподнялся с кушетки и высоко запрокинул, разводя в стороны, её послушные, как у тряпичной куклы, нетерпеливо трясущиеся колени.
Перед ним опять возник её маленький прелестный цветочек, образованный светло-красными складками нежной кожи, но теперь уже не как объект изучения в гинекологическом кресле, а в качестве первозданного совершенства, воплощения радости и любви. Ирония судьбы заключалась в том, что профессор лучше самых опытных ловеласов понимал, что Лизонька сейчас пребывает на вершине желания, но в данной ситуации это было какое-то окаянное, кощунственное осознание. Профессору ещё никогда в жизни не приходилось таким образом сочетать приятное и полезное, и он опасался, что оба этих слагаемых его миссии могут выйти одинаково плохо.
Но времени для опасений уже не было. Юная плоть ожидала своего вожделения, оставалось лишь немного разомкнуть робкие лепестки и вставить в зыбкую пелену, покрывающую заветное девичье ущелье, головку своего органа. Ощутив долгожданного пришельца, влажное лоно Лизоньки принялось тереться об него, двигаться и вибрировать, как маленькое живое существо, отдельное от всего остального тела. Именно это дивное явление, несомненно, и послужило отправной точкой для «Нескромных сокровищ» Дидро, подумалось профессору.
Слегка приподняв снизу и приоткрыв напрягшиеся от волнения девичьи ягодицы, Корней Силантьевич одним сильным движением обратил Лизоньку в женщину. Она даже не взвизгнула, а только сладостно застонала — настолько неожиданно простым и приятным оказался на самом деле этот процесс погружения мужской плоти в женскую! И ведь сколько всего ненужного, глупого, мистического придумано людьми об этом милом и бесхитростном единении! Лизоньке не понадобилось представлять себя ни развратницей, ни наложницей: герр Ульрих так ловко всё рассчитал, что её разум точно повиновался замыслу психиатра, не позволяя ни безмерно возноситься в ликовании, ни слишком огорчаться тому, что её первая интимная радость произошла вовсе не так, как она мечтала…
А профессор, продолжая очаровывать Лизоньку, изумлялся гавайскому дару: «Поистине чудесный напиток! Непременно возьму у немца рецепт…» Отчётливо вспомнив молодость, он и дальше с радостью ласкал бы юную нимфу, но фон Приапс, вернувшийся, конечно же, незамеченным для пылких любовников, нарочито громко прокашлялся.
— Дорогие мои, для начала вполне достаточно, — объявил он, прекращая дивный эксперимент и, когда профессор принялся одеваться, накинул лёгкий восточный халат на плечи ласково улыбающейся Лизоньке, забывшей на время все свои горести и тревоги. — Голубушка, как
Не стреляй. Часть 2. (20 из 21). Отъезд