даже самые отчаянные и наивные. Ей казалось, что так будет всегда: добрый папка лелеет её, потакает во всём, почти не наказывая за шалости.
Но в тот памятный день, более пятнадцати лет назад, Мария, объявив отцу, что решила выходить замуж, и представить себе не могла, что это обычное стремление к семейной городской жизни девятнадцатилетней девушки, закончившей медучилище в райцентре, завершится нежданным крушением её гордой самоуверенности.
— Стало быть, задумала с Русланом кашу варить.— Скептически сказал он. — А ведь без ума и терпения, которых у тебя пока маловато, вы и году не проживёте! Парень он неплохой, но слабохарактерный и до баб липкий. Он, дочка, покамест не нагулялся ещё.
— Что ты говоришь такое! — Рассерженно возразила она. — Мы с Русликом любим друг друга, какие ещё бабы!
— А вот какие, — сказал дед. — Давай уговор: если молодец твой при первом удобном случае загуляет, тогда ты впредь меня всегда слушаться будешь. Как миленькая, всегда и во всём, что тебе ни скажу!
— А если не загуляет?!
— Тогда, Маруська, воля твоя: делай всё, что решишь, а я обещаю тебе во всём помогать и никогда больше не перечить! Уговор? Моё слово ты знаешь.
— Уговор! — Решительно ответила она. И проиграла.
А вышло так. Рано утром дед пошёл косить с Русланом и его младшим братаном Витькой луг перед дальним лесом, а Мария сделала вид, что на попутном колхозном ЗИСе уезжает в город, с гостинцами к дядьям. Но доеха
ла только до соседней деревни, где со знакомыми девчатами пошла купаться на речку. И в сумерках незаметно вернулась к старому дому (новый в ту весну как раз только построили). Из чердачного окошка Маруся наблюдала, как при свете керосинки отец во дворе угощает парней за сенокос.
В застолье, как было задумано, участвовала и соседка Настасья, муж которой сидел уже третий год за ночную кражу из сельпо. Она была бабёнка в соку, видная, озорная, не упускавшая ни одной возможности для любовных утех. Витьке дед подливал чаще, чтобы окосел и поскорей ушёл отдыхать. А как только остались втроём, Филимон Петрович выждал с полчасика и сказал: утомился, мол, пойду спать в новую хату, а вы угощайтесь без меня, не скромничайте, чтобы закуска зря не пропала. Как говорится, пей из ковша, а мера душа.
И вот Маруся из своего укрытия, задыхаясь от ярости, наблюдала, как при тусклом свете лампы её суженый и Настька начали обниматься, а затем побрели к мостику через реку, к берёзовой роще… Маша вытащила с чердака старые вожжи, соорудила из них петлю, а другой конец закрепила в потолочной балке. Вот тут ей, впервые в жизни, и пришлось узнать всю ярость отца: он и не подумал заснуть и явился перед ней, когда прелюбодеи ушли со двора подальше. Сорвал с Машки юбку, разложил ревущую в три ручья дочь в горнице, на вот этой же самой скамье, и начал учить плёткой, восклицая:
— Вот дура какая! Да хоть сорок Русланов приведи — все скопом тебя не стоят, да моих внуков будущих! Зачем я травам чудесным тебя учил, чтобы в девятнадцать лет возле матери хоронить, ни за хрен собачий? Не бывать этому! Я из тебя, куклы чёртовой, глупость выбью!
Но, как он не усердствовал в росписи её задницы, душевная боль Маши была сильней наказания, она не кричала и даже не стонала от боли, а продолжала рыдать от своей несчастной любви. Убедившись в этом, Филимон бросил плеть и, как умеют лишь русские, тут же сменив гнев на милость, принялся ласково обмывать
Когда мы вдвоем.Часть 3