Вероника, первая ощутившая обжигающий до гусиной кожи жар крапивы.
— Шалава подзаборная! — цедила сквозь зубы Антонина Павловна, прикладываясь снова и снова. — На тебе, на!
Мужчины неловко отступали, отмахиваясь от взлетавшей над головами доски. Они улыбками пытались сбавить градус и думали лишь о том, как бы поскорее унести ноги от разъярённых фурий.
— Тоня! — пытался призвать жену к разуму Михаил.
— Хуёня! — она хлестала крапивой налево и направо, захватывая голые тела.
Мужчины быстро ретировались, девушки полетели кубарем по углам. Но и там их находили меткие взмахи крапивы.
Ольга Николаевна, откинув доску с гвоздём, принялась хлестать дочь ладонями.
— Мразь! Блядина! Я тебя для этого растила?
— Мамочка, ну прости меня, прости. Я больше не буду, — лепетала Солнцева, увиливая от матери в предбанник.
Настя стойко переносила удары крапивой, она даже не пыталась убежать. В отличие от Вероники, которая уже скакала по огороду в чём мать родила. Обжигающие тело ожоги продолжали жалить, кожа покрывалась вздутиями.
— Придурки! — орала Алашеева. — Дебилы! — она остановилась, растёрла гусиную кожу, топнула ногой, рассмеялась и вдруг заплакала. Потом вновь улыбнулась и поскакала к дому. — Дебилы! — повторяла она как заведённая, растирая слёзы по щекам.
В бане эмоции постепенно затихали. Дав дочерям время, чтобы одеться, женщины вывели их под локти на свежий воздух и потащили за собой к дороге. Там их уже ждала машина.
Уезжая, Катя притупленным взглядом провожала дачу Корчагиных. Распаренное бархатное тело, покрытое гудящими от крапивы волдырями, затраханное и приятно зудящее, подсказывало ей, что время, проведённое на даче, она никогда не забудет.
Рядом сидящая Настя криво ухмылялась. Сложив руки на груди и закинув ногу за ногу, она краем уха слушала увещевания матери:
— Посмей только ещё раз эту Веронику пригласить. Я тебя высеку так, что на задницу не сядешь. Поняла меня?
— Ага, — кивала Корчагина.
— Что ага? — мама вывернула шею с переднего сиденья.
— Всё поняла, — Настя апатично кивала, застывшим взглядом провожала знакомый лес и полоску озера, мелькавшую за опушкой.
— Поняла она, — бубнила мама. — Поняла, что ничего не поняла.
— Да всё я поняла! — огрызнулась Корчагина, покосилась на Катю. Взгляды сестёр встретились, улыбка скользнула там, заразила тут, обе они покатились со смеху, заржали, давясь в кулачки. До слёз хихикали, вытирая распаренные личики.
Обессиленные матери сидели молча, сопели и хмурились. Незнакомый мужчина-водитель увозил всю честную компанию подальше от разврата и, как матерям казалось, зловредной Вероники, учинившей весь сыр-бор.
Для Корчагиной и Солнцевой летняя практика подошла к концу, начинался новый учебный год.
У нас кабинет в самом конце коридора