что? – снова вздохнула уборщица. – Поищем кошелек? Вы возьмите настольную лампу и светите мне, а я смотреть буду.
Ночной директор взял со стола лампу, а Марина встала на четвереньки и полезла под стол. Ее халатик задрался, обнажив зад в больших белых панталонах и дыру прямо между ног, откуда высунулись полные большие губы и кудрявые черные пряди волос. Матвей почувствовал, что его член надувается и начинает пульсировать.
— Вы куда светите? – глухо засмеялась уборщица из-под стола. – Вы под стол светите, а не мне в зад. Может, там что-то не так?
Она гибко вывернулась и пощупала себя там.
— О, ужас! – воскликнула Марина, и быстро выползла обратно.
Затем встала и одернула халат.
— Ты их сними, штаны эти, – посоветовал Матвей Дорофеевич. – А я дам тебе иголку с ниткой, зашей, а то разъедутся, только выкинуть.
Уборщица покраснела.
— Вы отвернитесь только...
— А ты иди в комнату отдыха и раздевайся там.
Она ушла, и оттуда раздался ее радостный голос:
– Матвей Дорофеевич, я нашла!
Матвей вошел, держа в руках коробочку с нитками и иголками, а посреди комнаты отдыха стояла Марина в расстегнутом спереди халате и панталонами в одной руке и кошельком в другой.
— Вот, я нашла! – объявила она и протянула ему маленький черный кошелек. – И деньги целы!
Матвей даже не обиделся на «деньги целы». Перед ним стояла полуобнаженная молодая девушка и улыбалась только ему! Внизу ее плоского живота явственно чернел треугольник волос, и Матвей подумал:
— Настрадалась девонька без мужа. Раз хочет меня, старика, соблазнить.
Она проследила его взгляд, прикрыла живот панталонами и снова густо покраснела.
— Вы меня извините. Я сейчас зашью и приду.
Ночной директор резко повернулся и вышел в кабинет, а Марина осталась, но вскоре появилась и она. С ее левой руки капала кровь.
— Искололась вся, – объяснила она, слабо улыбаясь. – Руки почему-то трясутся.... Но прореху зашила! Мне бы аптечку...
И рухнула в обморок...
Матвей поднял ее на руки, отнес обратно в комнату отдыха и уложил на диван. Ее халат распахнулся совсем, маленькие грудки в белом лифчике торчали острыми конусками, а надетые панталоны окрасились кровью.
— Месячные, что ли? – подумал Матвей. – Или с пальцев?
Он стащил с нее панталоны и потрогал набрякшие губы, а потом внимательно осмотрел и даже понюхал свои пальцы. Они были почти сухие, не в крови и приятно пахли речной водой. Матвей попытался расстегнуть тугую застежку бюстгальтера, но она не поддалась. Тогда он сильными руками старого рабочего просто разорвал эту непонятную сбрую, и жадно оглядел обнаженное тело. Марина была совершенно не похожей на его Ядзю. Та была высокой, эта – маленькой. У той была ослепительно белая даже в темноте кожа. Эта была смугла даже зимой. И волосы между ног у Марины напоминали скорее войлок, чем нежную рыжеватую шерстку Ядвиги. Но... Он многое уже не помнил. Не помнил, какая была Ядвига на ощупь, гладкая или чуть шершавая, как Марина, какой был у Ядзи живот, выпуклый или плоский. Он даже не помнил, как пахло у его жены между ног. Но, когда он с размаху воткнул неподвижной уборщице свой настрадавшийся за ночь член и насиловал ее беззащитное тело, он называл Марину Ядвигой. Ядзей.
Она окончательно очнулась, когда Матвей Дорофеевич вытащил из ее узкого влагалища капающий спермой член. Марина словно спросонья потянулась и сказала:
— А Вы, дедушка, большой проказник!
И погрозила ему кровоточащим пальцем. Он ожидал чего угодно, слез, истерики, криков, но только не пальчика и «большого проказника». Он, опустошенный удачным, невыразимо сладким чувством освобождения, впервые за много лет был снова полноценным мужчиной,
не дотерпела до туалета