же упала рядом, и один из тех, кто ожидал этого момента, стащил с меня панталоны. Взгляд Аделейд заворожил меня, когда мы обе кончили и втянули мужское семя в свои жадные норки.
— Теперь ты получила урок, — сказала мне той же ночью мама, хотя и притворилась, что ничего не знает о том, что произошло на теплой летней траве.
У Филиппа для подобного нет воображения. Мне вообще не следовало ему рассказывать все свои истории.
— Все это были просто любовные игры, Филипп, — объясняла я. Он, впрочем, не слушал и отворачивался. Во время таких моих разговоров его член брал стойку, — не всякий раз, но всегда вызывая мое изумление. Интересно, ревновал ли он меня ко всем моим детским обнимашкам и ласканиям? Думаю, нет. Его высеченные в мраморе, хладные идеи о непорочности появились задолго до того, как мои сладостные ощущения смогли дать свои всходы.
Ночь была испорчена его «стыдом» за меня — за меня, которая могла бы развлекаться с ним так, как бы он захотел, и которая безропотно несла бы свою женскую повинность в его постели. Я выскочила, оставив его с иссушенными снами, выскочила в одних чулках и ушла спать в соседнюю гостевую комнату, где постель всегда готова для нежданного посе¬тителя. На погибель моей добродетели, я наткнулась на пробирающегося в темноте Ричарда, одетого в ночную сорочку, — и его руки импульсивно поймали для ласк мои ягодицы.
Скорее всего то, что его вытянутая рука провела по моему пушистому лону, явилось чистой случайностью, но из таких мелочей проистекают переломы судьбы. В ответ я вскрикнула и, обойдя стороной, едва коснувшись его трепещущего вздыбленного стержня, вошла в темную комнату. Он последовал за мной. Я не смела ни кричать, ни даже возвысить свой голос. Я лишь ответила самой себе, — той, которая искала аргументы для сидящей во мне лицемерке... Нет, это был мой ответ всем сидящим в нас лицемерам. Я задрожала, я сопротивлялась Ричарду, высоко задравшему свою сорочку, когда мы упали на кровать в молчаливой схватке. Он боялся, что я закричу, а я опасалась его слишком громких стонов от радости запретного плода. Я долго сопротивлялась. Впрочем, а долго ли я сопротивлялась? Я ощущала себя той взбунтовавшейся школьницей, какой когда-то была в тот раз, когда сперва получила розгами по ягодицам, а потом, немного спустя, еще всхли¬пывая, подставила свою попку и приняла в свое гнездышко учительский член.
Много раз я должна была шептать: «Ричард, нет!» — но в забытьи, с запечатанными поцелуем устами, я не устояла. Я слышала наше сопение, когда мы толкались, когда его ноги оказались между моих, — вначале это было нереально, а потом так чарующе, когда фонтаны его жидкости, излившись, повергли в восторг мои любовные струны, и мы лежали в изнеможении, сцепившись языками, извива¬ясь и нежась в мягкой истоме, которая сносила все барьеры вины, и заставляла бедра работать в сладком воспоминании.
Какая странная тишина напала на нас поначалу, и лишь только нежные, голодные всхлипывания, и лишь только пальцы моих ног согнулись, когда он кончил!
— Выйди, Ричард, выйди из меня, — выдохнула я. Я хотела убежать назад, спрятаться в свою комнатушку, называемую Раскаянием, но знала, что она не примет меня, ибо никогда прежде этого не было, — с того самого момента, когда меня в мои семнадцать лет во второй раз трахали в беседке, а моя тетя держала меня и покрывала поцелуями мои губы, пока большой мужской орган творил надо мной свою сладкую расправу и заливал меня теплой, густой, как каша, спермой.
Ты пахнешь морем и закатом