решили решать эту проблему внутри семьи, то стоит, пожалуй, попытаться поискать выход её «пару» и среди родственников жены. А почему — нет? Она же вон, не в обиде на своего отца! А вдруг?
Ночью, лёжа в постели, наконец, решаюсь и задаю вопрос:
— Ты никогда не говорила мне про то, кто был твой первый мужчина, а почему?
— Ты не спрашивал. А что ты вдруг об этом вспомнил?
— Не знаю, само в голову пришло. Расскажешь?
Супруга явно не хотела говорить про эти старые дела, но, помолчав, затем — вздохнув, и устраиваясь поудобней, чувствуя, что разговор получится долгим, вновь вздохнув, она начинает полушёпотом тихо говорить.
Мы тогда в другом районе жили, в такой же трёхкомнатной квартире, в панельке девятиэтажке. Когда мама умерла, мне только-только исполнилось восемнадцать, и я закончила первый курс института. Братьям было по пятнадцать. Всё легло на плечи отца. Он даже поседел немного. И финансы и воспитание. Я помогала, конечно, репетиторством, но это от случая к случаю. Вся домашняя работа, естественно, на меня обрушилась. Что-то делали братья, что можно детям доверить. Мы жили как-то по инерции, что ли, но со временем становилось всё трудней и тоскливее. Братья ходили головы опустив, а отец, он же простой мужик, начал к бутылке прикладываться. Ну и примерно через год, когда мальчишек в пионерлагерь отправили, напился отец до чёртиков. Меня не узнавал, а называл именем мамы. И так говорил про то, что стосковался, что после у него ни одной не было, верность хранит. А после потянул меня к постели. У меня от горечи сочувствия и ужаса в груди всё сжалось.
Понимаю, что он хочет, не хочу этого, но и отца так жалко! Решила, что лягу рядом с ним, поговорю, поглажу, и присплю. Наивная! Ему-то — другого надо! Уламывает, уговаривает, и всё именем маминым называет, в любви клянётся, целует всё лицо, грудь. А я лежу и плачу от горечи за него, что так маму любит. И когда он на мне ночнушку задрал и стал сверху ложиться, я не стала сопротивляться. Постаралась не закричать от боли, и долго-долго терпела, пока он не заснул. Кое-как выбралась из-под него, ночнушку с кровяным пятном в тазик в ванной бросила. Подмылась, помазала себя мазью для заживления ран, и легла в своей комнате. Утром он встал — ничего, что было ночью, не помнит. Ну и я промолчала.
— И всё, на этом всё закончилось? Больше не приставал?
Снова жена тяжело вздохнула:
— Приставал, конечно, когда сильно напивался, но было это только в получку.
— И это, тоже, повторялось?
— А ты как думаешь! Куда бы я делась! А там и сама уже привыкать стала жить с мужчиной. Даже нравиться стало. Ну, не то, что он — отец, а просто, что с мужчиной.
— И долго вы так?
— Два с половиной года. А после тебя встретила, и всё закончилось.
— И что, все два года только в день получки?
Вновь жена тяжело вздохнула.
— Так — пол года.
— А потом? Что-то случилось?
— Ну, да. Пришёл однажды в себя, понял, что на дочери лежит, и всаживает, а я сама уже распалилась, ему отвечаю, двигаюсь навстречу. Он замер. Я глаза приоткрыла, смотрю, а у него слёзы в глазах, шепчет мне: «прости, доченька, змий попутал. Прости». Снова у меня защемило от жалости и любви к отцу. Обняла я его за шею, притянула к себе, глажу по волосам и шепчу: « Ничего. Я всё понимаю. Я не виню тебя, тебе же это надо было. Ты же вон какой голодный! Я помогу».
Я снова ее добилась