вытекало что-то липкое и противное, и чем больше его выходило, тем сильней начинало болеть внутри.
Как только ноги немного отошли и начали меня слушаться, я поковыляла, только так можно назвать мои шаги. Мне уже было все равно, кто и что скажет, я шла к выходу.
— Стой!
Мне некуда было бежать, просто остановилась. Я почувствовала в каждом вдохе вечность, замерла.
— Это тебе.
Юнец протянул мне что-то. Смотрела на него стеклянными глазами, видела только его звериное желание. Тогда он схватил мою сумочку и то, что протягивал, запихал туда. Повернулась и взялась за ручку входной двери.
— Стой! – он крикнул с надрывом, но как бы он ни хотел придать себе мужества, в нем слышался голос сопляка.
Он схватил меня за талию и прижался к моей спине. Его руки жадно обвили и начали щупать. Я надавила на ручку, щелкнул замок, дверь начала открываться. За этой дверью была моя свобода, я не спешила, медленно открыла дверь. Его руки тискали мою грудь, мокрые губы чавкали у шеи. Сделала шаг и вышла в коридор, он моментально отпустил меня, будто здесь для него запретная зона.
Шла медленно по гостиничному коридору, моя душа покрылась грязью, хотелось под душ, как будто он поможет смыть с меня все это. По лицу текли слезы, зубы стучали, а руки никак не могли справиться с лямкой сумочки. Я повернулась. Этот щенок стоял у своей двери и смотрел на меня. Он озирался то вправо, то влево, как будто боялся кого-то.
— Ты трус – как можно громче произнесла я.
Он не смог пошевельнутся, не смог меня догнать. Он боялся. Он был трусом.
* * *
Тонкая мелодия оповестила о том, что лифт приехал, дверцы кабинки открылись и я вошла в него. Кругом зеркала, зеркала и сверкающий мельхиор. Где-то над головой еле слышно шумел вентилятор, а из стен сочилась музыка. Даже воздух в этом лифте был необычным, сладко-пряным.
Не скрывая своего уродливого состояния, она покинула лифт и направилась в свой одинокий номер. Проходя по прохладному коридору, она вздрогнула.
— Вам холодно? – голос прозвучал откуда-то из-за тени.
Она остановилась, повернула голову, но там никого не было. Лишь глубокая ночная тень скрывала окно и, возможно, его.
Папа и я