Наверху что-то треснуло, и брачная кровать тяжело колыхнулась.
— Ох, ты! Чуть женку твою не притоптал!
Рядом уже сидел Алексашка Меньшиков и вытирал грязные ладони о бархатные штаны.
— Я говорю, отпежил ее?
— Тут отпежишь. На ней столько понавешано, не доберешься.
— Давай помогу.
— Помогай сначала мне. Тут тоже, бармы всякие, в храме еле стоял.
После некоторых усилий ловкий Алексашка помог Петру разоблачиться и остаться только в льняной рубахе.
— Я тут к Монсихе сбегал, пеньюар для твоей принес.
— Давай ее переоденем?
— Давай! Мы вот что сделаем, – сказал Алексашка. – Ухватим твою за ноги, перевернем, вся ее сбруя и свалится!
Петр и его денщик встали на край постели, подтянули бесчувственную Евдокию и стали ее неистово трясти за ноги. Вскоре все ее многочисленные одежды полетели на пол, а молодую голую жену уложили поверх одеял и издевательски сложили руки на груди.
— Как покойница! – хихикнул Алексашка.
— Только свечи в руках не хватает! – хохотнул Петр.
— И савана!
— А пеньюар?
— Точно!
— Омоем тело?
— Давай! В два конца! И обрядим!
Алексашка приспустил штаны, а Петр задрал рубаху, и оба принялись со скорбным видом и пением псалмов дрочить на молодую жену будущего Императора всея Руси...
Конечно, все закончилось так, как и должно. Алексашка начал, а Петр закончил в лоно Евдокии, а окровавленная простыня была вручена Никите Зотову, который, хотя и был при оружии, но еле стоял на ногах, возле которых валялся пустой полуштоф...
Что скрывать, Петруша без штанов позорно бежал из Москвы в Троице-Сергиеву лавру. Ломая себя, подчинился увещеваниям хитроумного Алексашки, подходил к руке патриарха, стоял службы. Слушая сладкие посулы, потянулись в лавру служивые и посадские люди. Последним пришел полк наемников генерала Гордона. В округе съели все до последнего цыпленка. Ждали Софью.
Спал Петр в келейке на жестком монашеском ложе, рядом, на полу, на кошме, Алексашка Меньшиков с двумя пистолетами. Петру не спалось.
— Алексашка!
— Ну?
— Здоров же ты спать!
— Не жрать, так хоть спать!
— Поехали в деревню какую, не спится...
Вышли из лавры тайным ходом. Снаружи уже ждал Алешка Бровкин с конями. Сначала тихо, потом вскачь, поехали прочь и подальше от лавры с ладаном и попами. На волю.
Нашли деревню. В крайнем доме, маленьком, покосившемся, теплился огонек. Подошли. В темноте залаяла собачонка. Алексашка огрел ее плетью, та с визгом отскочила. Алешка остался с лошадьми, а Петр и Меньшиков вошли, постучась.
— Хозяева! Ночуете?
С печи поглядел лохматый дед. Отвернулся к стене: «Носит тут табашников!». Девка в одной рубахе соскочила с лавки, легко поклонилась, в вырезе мелькнули тяжелые груди. Встала, смотрит весело и без страха. Алексашка толкнул Петра локтем.
— Ты – хозяйка?
— Я.
— А это кто?
— Тятенька. Хворый он. Как вернулся из похода на Крым, так и мается.
— Собери ужинать что-нибудь!
— Да у нас нечего. Только хлеб да квас.
— Пойдет!
— Хороша девка! – горячо зашептал на ухо Петру Алексашка. – Надо бы ее...
Девка сноровисто подала на стол кринку с квасом и краюху хлеба. Хотела отойти с поклоном, да Петруша схватил ее за руку.
— Погоди-ка, красавица! Сядь с царем. Или боишься?
— А чего бояться? – зарумянилась девка. – Ты же царь, и худого не допустишь.
— Верно! А как насчет поебаться? Ты же ебешься, надеюсь?
— Маленько есть. Прямо счас?
— А вот тюрю поем, тогда и поебемся. Скинь рубаху-то пока!
Петр жадно ел крошево из деревянной миски с отбитым краем, то и дело утирая ладонями рот. Усики хищно шевелились.
— Когда стану царем, - невнятно сказал он, жуя. – Повелю, чтобы девки
Лена. Всего лишь сон