педали газа, и энергично поддела локотком руку парня.
Машина резко вильнула, вздыбив целый веер снега на обочине. Снег пеленой пошел на поле, Женька едва выровнял джип в движении. Он даже испугаться не успел.
— Ну вы и дура! — Честно сказал он попутчине. Та всхлипнула, то ли от плача, то ли от смеха. В салоне что-то часто — часто тикало.
У ворот особняка прохаживался Василий Васильевич в бежевой дубленке с белой опушкой, энергично охватывая свою спину своими же руками. На Раису он словно бы и не обратил внимания. Сузил глаза на водителя:
— Поезжай в сельмаг, возьми две бутылки Кедровой водки, четыре банки икры, сыра, масло и три белых батона, — приказал он Женьке и протянул купюры.
— Василь Васильевич, — взмолился парень. — Сельмаг уж закрыт.
— Поезжай. Коли закрыт, найди хозяина Терентьевича, пусть отпустит. У меня Кедровая кончилась. Ее на камни плеснешь и никакого веника не надо. Как вернешься, неси все прямиком в баню, да не стучи, там открыто будет.
Едва Женька сел за руль — запела его мобила. Звонила Юлька. Он предложил ей выйти на дорогу и вместе прокатиться в магазин. Она вышла в пышном пуховике, такая маленькая, что казалось один пуховик забрался в машину.
Они молчали. Им было так хорошо вдвоем, что и говорить не хотелось.
Женька затарился. И, так же молча, они вернулись к дому фермера.
— Погоди, я счас, — сказал жених, задом отползая из машины.
— Шапку надень, — протянула Юля ему картуз.
Парень отмахнулся, держа в руках по бутылке Кедровой, как противотанковые гранаты, скрылся в воротах. Псы хозяина дружно заскулили от невозможности разорвать гостя в клочья — они томились за сеткой, во двор их выпускали только после полуночи.
Сейчас было начало девятого. Мороз крепчал, а с крыши хозяйской бани падала звонкая капель, не долетая до земли, капли превращались в лед, со звоном разбивались о бугристые края ледяных лунок в снегу.
Стремительно распогодилось. Небо раскрылось во всю ширь. Далеко — далече за двускатной крышей бани, за нехитрой вязью электрических проводов, в нем, в каком-то огненном мареве стоял большой месяц, и, как казалось пульсировал.
Женька толкнул дверь, прошел предбанник, распахнул помывочный зал. Сырой, пресный пар молочно — белым клубом выкатился на него, схлынул, растворился, и лишь из двери в помывочной под самым косяком тек и тек густой молочной рекой, тая где-то вверху, в верхних крестообразных конструкциях предбанника.
Безрадостно ощутив сырое, опасное тепло, Женька шагнул в зал, освещенный неярким светом матовых плафонов и остолбенел.
Хозяин ебал Раису над бассейном, у стены. Одна ее нога стояла коленом на скамейке, другая прямая, как струна, была отставлена и опиралась пальчиками в пол.
Парня поразила больше не сама сцена сношения, а почему-то вот именно то, что одна ножка женщины была в белом чулке с резинкой, а вторая оставалась голой.
Пустой мокрый, ставший прозрачным чулок валялся на полу, почти сливаясь с его причудливой мозаикой. Вокруг в беспорядке были разбросаны разноцветные мочалки, словно партнеры, прежде чем спариться, долго резвились, снося все вокруг.
Женька невольно оценил насколько молодое и красивое у Раисы тело. На фоне морщинистого и обрюзглого тела старого ебаря, оно представлялось идеальным, упругим до твердости, ровным и таким белым, что казалось в нем мерцают бриллиантовые звездочки.
И лишь вагина, жадно всасывающая член, была большой, уродливой, крупной не по телу и алой, словно схватывающейся легким пламенем.
Хозяин сношал любовницу жестко и сосредоточенно, он как то странно жмурился и играл щетинистым ртом, как будто его глаза были запорошены. Совершая размашистые, волнообразные толчки, он изредка хлопал женщину по белому заду, от чего та насаживалась на
Один день...