и головокружение, полностью приоткрыла ему свою густо покрытую сливками киску, завозившись с простыней, будто ребенок, который прячется под одеялом в темноте. Когда же святоша медленно расправил свое платье и снова застегнул брюки, из-под простыни была уже видна только макушка ее согбенной головы.
— Так и лежи. Позже я вновь зайду к тебе, чтобы уделить внимание, — пробормотал он, сделав паузу, как будто хотел сказать что-то еще, но потом передумал. Не издав больше ни звука, он удовлетворенно кивнул сам себе и спустился вниз, где вскоре появилась фигурка безмерно удивленной горничной.
— Дочь моя, ты ни в коем случае не должна беспокоить свою госпожу! Она не желает этого!
— Да, сэр, я понимаю, сэр, но когда хозяин вернется домой, что я ему скажу, сэр? — затараторила горничная, вкладывала один невысказанный вопрос в другой. Хитрый священнослужитель хорошо понял ход ее мыслей.
— Мэри, ты можешь просто сказать, что она в постели. Кстати, я не припомню, чтобы видел тебя среди своей паствы. Я надеюсь, что очень скоро получу от этого удовольствие.
— Ээээ... Сэр... Да, сэр, но я не умею хорошо читать и не знаю слова гимнов и...
— Ну-ну, моя девочка, неужели ты думаешь, что я сам не научу тебя этому? — спросил викарий, приподнимая пальцем ее подбородок, как он часто делал, когда хотел удержать девушку на месте и обратить на себя ее внимание.
— Ну, если вы так говорите, сэр... — промямлила Мэри, чье желание пойти в церковь едва ли было таким насущным.
— Приходи как-нибудь вечером ко мне домой на следующей неделе. С твоей хозяйкой я все устрою так, что ты будешь свободна. Там я научу тебя тому, что ты наверняка захочешь узнать, — последовал веский ответ.
Сама Мэри увидела в его глазах больше, чем он полагал, и тихонько шмыгнула носом вслед его удаляющейся спины, словно говоря: «Я не уверена, что смогу» — ибо она не сомневалась, что во многих отношениях он был умным и опытным дьяволом-искусителем, и не в последнюю очередь это касалось Ванессы. Однако в отношении к своей госпоже Мэри благоразумно решила хранить осторожное молчание, по крайней мере, на какое-то время. То, что делают эти джентри, [здесь: люди благородного происхождения – прим. переводчицы] ее не касается, решила она, — если только ей не разрешат делать это вместе с ними.
Полная тишина, стоящая в комнате наверху, говорила горничной о многом, но успокаивала Ванессу, которая все еще испытывала столько ощущений и гонялась за таким количеством мыслей, что походила на человека, который одной сетью ловит одновременно дюжину бабочек.
Боль и жжение в ее ягодицах, стыд от ее раздевания, вторжение не знающего жалости члена в ее мохнатое естество, наряду с воспоминаниями о предыдущей ночи и о ее новом и робком объятии с Мэри сегодня там, внизу — все это нахлынуло на нее одновременно. О, как же сладко было целовать и ласкать эту девушку, говорила сама себе Ванесса, хотя часто в путанице своих ощущений она отпускала от себя эту мысль, чтобы подумать о символе мужской мощи викария и том, как он, должно быть, выглядел, вторгаясь в нее. Дерзкий, наглый, ужасный, чудовищный, но такой чудесный и сладкий член, и то незабываемое ощущение, когда он вспахивал ее киску, — все это не было похоже ни на один опыт, который она когда-либо испытывала ранее. Но все же точно такие же чувства она испытывала, лежа рядом с Мэри, и это тоже было так же восхитительно. О, как же это странно и необычно, и что же это за женщина, и
Наташа. Менты.