грязными из известных ей слов, прежде чем она утратит последний ум от нескончаемых пиков блаженства?
Кашлянув, я склоняюсь вновь над её изогнутым в судороге сладострастия телом, кидаю взгляд на черты её прелестного личика, искажённые так, что это и гримасой нельзя назвать.
Неохота прерывать сеанс наслаждения, но как быть, если брюки мои снова так и разрываются изнутри? Шарики Дины явно предназначались для длительных оргий, и удивительно, как Лимия вчера ухитрилась так быстро с собою совладать.
Пресловутое строгое воспитание?
— Лим, — касаюсь я её руки.
Пальцы её при том так вжаты в закуток меж бёдер, что отвести ладонь почти невозможно. Когда же я ухитряюсь чудом это осуществить, прижав к её пальцам послушно затянувшееся плетение, на лице Лимии едва ли не сразу расцветает выражение детской обиды.
Девочка, которую прогнали из Диснейленда?
— Тебе нельзя так много сладкого, милая, — шепчу я ей прямо на ухо, теребя кончиком носа мочку. — Ты называешь себя такими грубыми словами. Тебе это так нравится... мне снова кажется, что ты — не совсем ты.
Она зажмуривается вновь, явно пытаясь без особого успеха собраться с мыслями.
— Т-ты... сам сказал...
— Но ведь не приказал. Хотя, — с неохотой признаюсь я, — чары этого места пробудили во мне уже иное желание... грязное, мерзкое... не хочу о нём даже и упоминать.
Дыхание её замирает на миг.
— Какое?
Губы мои снова вздрагивают в улыбке. Конечно, она не в силах была удержать себя от вопроса.
— Пошлое, — выдавливаю я.
И, прижавшись плотнее губами к её ушку, пересказываю ей еле слышно свою фантазию-грёзу. Эх, и как мне не стыдно делиться гадкими думами, рождёнными магией Мёртвого Озера?
— Не бойся, — добавляю я. — Я никогда не стану его осуществлять.
Дожидаясь ответа, поглаживаю медленно её ягодицу. Мне показалось, или она чуть взмокла от пота?
— Т-ты... можешь. Я р-разрешаю.
Вот бы она так разрешала мне всё в первые недели нашего путешествия?
— Ну, Лим, — подпускаю я в голос жалобных ноток, — я не могу. Это против твоей паладинской чести, проделывать с тобою такое. Ты должна понимать.
Взгляд её выражает смятение пополам с похотью, меня на миг покалывает опаской — что, если доблесть светлого воина, о коей я так несвоевременно вспомнил, одержит верх? Я провожу рукою снова по её ягодице, неспешно, размеренно, массируя бедро.
— Я... — Она кусает губу. — Ты... хочешь сам. Я вижу. Какое... тебе дело до... моей... чести?
В глазах её стоят слёзы. Ну правильно, если ты дико чего-то жаждешь, оформи это как самопожертвование?
— Ужасно хочу, Лим, — сознаюсь я. — Каждой капелькой крови и каждой клеточкой тела. Но — не вправе.
Видя, что она не торопится со следующим шагом, как бы нехотя добавляю:
— Вот если бы ты мне приказала...
— Приказываю! — срывается с её губ.
Пауза.
И — медленное, но неумолимое покачивание головой.
— Я не могу быть уверен, что ты отдаёшь себе отчёт в том, чего требуешь, Лимия. Вот если бы ты приказала чётко, официально, как паладин Порядка, с полным разъяснением каждого требуемого тобою шага...
Произнеся это, я на миг проскальзываю кончиками пальцев ниже, переведя руку с ягодицы на внутреннюю сторону бедра, а оттуда — в межеумок меж бёдрами. Воительница открывает рот и тут же вновь закрывает, кадык её дёргается пару раз.
— Я... — голос её как будто стал тише, — как паладин Порядка... приказываю тебе...
Я провожу пальцами по пунцовым складочкам.
— Да, Лим?
Нотки её голоса вроде бы чуть окрепли.
— Приказываю тебе... перевернуть меня на живот... и... р-раздвинуть мне ягодицы.
Говоря это, она залита краской с головы до ног, но физически не в состоянии себя
Пушистые истории