моему собственному одеянию явить перед взором изумленной Жюли весьма внушительный для семнадцатилетнего юноши член, достаточно твердый для того, чтобы он мог проделать дырку в деревянной доске.
— Благослови меня Господь, какая красивая вещь! А у короля такой же инструмент? — спросила невинная девушка, трогая его руками. — И что он с ней делает?
— Мадемуазель, вот именно это я вам сейчас и объясню, — ответил я со всей серьезностью, на какую был способен. — Подготовившись подобным образом, он приказал мне явиться к мадемуазель Лафонтен и привести ее на аудиенцию.
Когда же я представил королю молодую леди, то не удалился далеко, а раздвинул занавески в передней (куда никому, кроме меня, не разрешалось входить) примерно на дюйм и стал наблюдать за всем происходящим. Вам будет интересно узнать, мадемуазель, что ваша прекрасная подруга возлежала на диване почти в той же позе, в какой сейчас лежите вы, только ноги ее были немного подтянуты вверх, а бедра чуть более раздвинуты; вот примерно так, — сказал я, ставя ее в описанную мною позицию. Я все удивлялся, как это ее здравый смысл не подсказывает ей, что я позволяю себе довольно дерзкие вольности, но дело в том, что в ней начали брать вверх животные страсти, и здравого смысла в ней оставалось немного.
— Затем, милая Жюли, — продолжил я, — король приподнял ее шелковое платье и белоснежное нижнее белье до пояса, явив таким образом прелести столь же белоснежные, как и покрывавшие их одежды. «Очень мило», — подумал я тогда, но это было далеко не так прекрасно, как та картина, открывшаяся сейчас передо мной, от которой в моих жилах горит каждая капля крови!
Единственным ответом, который Жюли смогла сделать на это заявление, был протяжный вздох. Понимая, что вряд ли я встречусь с большим сопротивлением, если оно вообще будет, я поспешно закончил: «...и тогда Его Величество сделал это!» Произнеся последнюю фразу, я раздвинул рубиновые губки восхитительной норки юной Жюли, еще влажной от моих облизываний и посасываний, и, расположившись на диване между ее бедер, направил багровое навершие своего галантного молодого члена в устье ее пещерки. Я навалился на нее всем своим весом и позволил своему члену найти свой путь внутрь.
При такой убедительной иллюстрации сцены, произошедшей между моим королевским господином и мадемуазель Лафонтен, свидетелем которой я стал, Жюли слегка вскрикнула, но у нее хватило ума понять, что любое тревожное восклицание может привести к появлению непрошеных гостей. Более того, я осыпал ее лицо поцелуями до такой степени, что кричать было не очень-то легко.
До этого я пронзил своим копьем двух или трех горничных — так или иначе, это считалось обязанностью придворного пажа, — но никогда прежде не трахал благородную юную леди высокого звания и ни разу не овладевал девственницами. Теперь я делал и то и другое одновременно, и, — о, Боже! — как же это было восхитительно! Как я упивался ее нежными прелестями! Как я сокрушался, когда мой экстаз подошел к концу и я выстрелил струей жемчужного нектара в ее поруганную киску! Я страстно желал остаться в ней, чувствуя уверенность, что через десять минут смогу с новыми силами вновь приступить к любовной работе. Но сейчас был полдень, и в комнату могли войти в любой момент. Ради моей прекрасной партнерши я встал и поправил свою находившуюся в беспорядке одежду.
Но мадемуазель Сен-Рош забылась и была не столь осторожна. Она в изнеможении откинулась назад, возлежа как я ее и оставил, с задранными юбками, раздвинутыми бедрами и кремовой пеной на каштановых волосах и
Красные трусики соседки