вот когда Макаров принялся за груди, ему показалось, что время замерло, а потом опять потекло, но медленно-медленно. Он положил тяжелую грудь на ладонь левой руки, а правой принялся намыливать гладкую кожу плавными круговыми движениями, приближаясь к соскам. А когда ощутил под ладонью резиновую упругость соска, перешел к другой, такой же тяжелой гладкой и упругой, словно под тонкой кожей было налито что-то вроде ртути.
Вовка вытер, так же медленно, груди, шею, а лицо Евгеша промокнула сама, выхватив вафельное полотенце из ослабевших Вовкиных рук.
— Совсем ты меня разнежил и разохотил! – воркующим голосом сказала Евгеша. – Раздевай уж дальше и мой там.
Юбка снялась легко, словно сама собой, вот с большими кружевными трусами завуча пришлось повозиться. Резинка впилась в тело и никак не желала подцепляться пальцами. Но Макаров справился и с ней, увидел Евгешины кудри и замер, и онемел!
— Ну, что же ты, Володенька, застыл? – горячо прошептала учительница. – Мой же, мой!
Макаров снова намылил руки и погладил сначала круглый живот, волосы мягчайшего лобка и, о, боже, ворсистую мягкость между ног в капроновых чулках с круглыми резинками. И как только Макаров сделал несколько движений, в его ладонь из лона Евгеши хлынула горячая жидкость с резким, но восхитительно приятным запахом.
— Да, да! – содрогаясь, прошептала завуч и обмякла, опускаясь на вовремя подставленный Гершензоном стул...
Макаров вытер ее всю, а уж одеваться она захотела сама в своей энергичной манере.
— Спасибо, мальчики! – сказала Евгения Васильевна Катаева, выпроваживая парней из кабинета. – Все правильно сделали. Вот только мебель мы не передвинули. Ну, так это в другой раз. Приходите завтра с трех до пяти. Мы еще подвигаем!
Солнце Египта.