когда животная сущность происходящего уже берёт верх, и остаётся только чувственная ебля, которая окрашена в возбуждающий цвет запретного, преступного. Они оба тащились от того, что совершают преступление, и требовали друг от друга подтверждения этого. Все эти "Папа!", "Доченька!"... Шумное, в голос, дыхание, срывающиеся голоса, пошлый и размашистый скрип кровати... Возбуждающая романтика происходящего взяла верх над моими чувствами, и я полностью отдалась ей. Я стала вуайеристкой, подсматривающей запретное. Пальцы сами сжали ноющий отвердевший сосок, я кусала губы, а другая рука уже лезла под колготки, эта рука, услада одинокой девушки, единственная подруга, помогающая усилить наслаждение от воображаемого. Увы, только воображаемого! Неожиданно, на месте мамы я представила себя, как я лежу под дедушкой, полностью подчинившись его желаниям, его мужской силе. В это мгновение я понимала маму, отдающуюся своему отцу. Я просто была ею. И мой палец сновал между губ моей писечки, и я едва сдерживала собственный крик в такт стонам совокупляющихся. Затем я увидела, как кончает мужчина в последней попытке продлить акт и не в силах сопротивляться нахлынувшему наслаждению, как резко усилились удары бёдер дедушки о бёдра мамы, как тон сдавленно стонет, а его член исторгает струи отцовской спермы во влагалище своей дочери. Они ещё не замерли в сумерках своего оргазма, как я крадучись, выскользнула из квартиры, неслышно закрыв замок трясущимися руками.
— Представляю, как тебя это потрясло. Вот так ты и стала нимфеткой?
— Не пошли, пожалуйста... Моя мать - сучка, всего лишь похотливая сучка, которая испытывает только физическое и нравственное... Нет, безнравственное наслаждение. Она не любила дедушку, ей была нужна только голая ебля, в то время как тот отдавал ей всю свою душу. Я слышала, КАК он стонал на ней, недостойной его чувств. Во мне проснулась ревность и острое чувство несправедливости, ведь Антоний был достоин настоящей любви.
— Ты расскажешь мне о настоящей любви?
— В другой раз... Пойдём к реке?
***
Этот мост, непопулярный среди туристов, был почти пустынен. Здесь мы остановились и сфотографировали друг дружку на память, среди поднятого в небо мостом, расчерченного в крупную клеточку следами самолётов голубого неба.
— Excuse me, please! - вежливо раздалось сзади.
Обернувшись, мы обнаружили стоящую сзади с застенчивым видом небольшую худенькую девушку, сплошь покрытую рыжими веснушками, и от того особенно некрасивую, хотя и обладающую скромным обаянием. Мы подумали, что это попрошайка, но она жестом указала на фотоаппарат и знаком показала, что снимает им.
— Хочет нас щёлкнуть. Спасибо, милая!
Мы обнялись, и незнакомка несколько раз нас запечатлела на фото. Я обратил внимание, как пристально Катя её рассматривает.
— Посмотри, какой у неё голодный взгляд! - произнесла она.
Взглянув на нашу собеседницу, я понял, что она ничего не понимает из нашего разговора.
— Наверное, студентка. Их много здесь.
— Бедняжка! - протянула Катя с неожиданным участием - Давай покормим её!
Собрав все свои знания английского, мы растолковали, что приглашаем её на ужин. Девушка расцвела от нашего предложения. Выяснилось, что её зовут Кристи, и что она действительно студентка.
Мы сидели под полутёмным навесом небольшого ресторанчика и разглядывали друг друга. Катя с ней разговаривала, а я лишь вставлял отдельные фразы. Кристи была похожа на бездомного котёнка, которого случайно погладили по голове. Она счастливо улыбалась, а когда ей принесли блюдо с горячим, она широко открыла глаза в восхищении. Нет, совсем не оттого, что была голодная, а скорее, от оказанного ей с нашей стороны внимания. Такой невзрачный и такой жалкий, покрытый пылью цветок у обочины. Я невольно встретился с ней глазами. Всё то же голодное выражение в них. Катя проницательно посмотрела на меня.
Сестры палачи