В очередной день после уже многих занятий я шел с сумкой через плечо с трамвайной остановки к учительнице, весь в своих мечтах, поднялся на этаж к ней, позвонил, но никто не открыл, я позвонил второй, третий раз, опять тишина, тогда я позвонил соседям, чтобы спросить у них, но там дверь тоже не открыли. Я спустился к подъезду на улицу и решил подождать. Я стоял и вспоминал как я впервые увидел Н.А., как во мне росло с каждым днем чувство к ней, как, наконец, совсем недавно я пришел к ней 8-го марта во внеурочный день с большим букетом красных и желтых тюльпанов, купленных мною на сэкономленные карманные деньги, которые давали родители мне на обеды... Тогда она открыла мне двери в легком совсем коротком шелковом синем халатике на, кажется, совсем голое тело, в котором она занималась готовкой на кухне, где было жарко от паривших кастрюль и сковородок, я это понял по стоящему в квартире запаху и влажному воздуху... Тогда я смущенно вручил Ей цветы, поцеловал скромно в щеку и ретировался... Прошло минут пятнадцать ожидания и я, о, счастье, увидел Н.А., метрах в пятидесяти быстро идущей ко мне. Она была одета в синие джинсы и легкую короткую до пояса болоньевую сине-белую курточку, белые полусапожки, держа на плече белую дамскую сумочку. Я впервые видел Н.А. не в домашней обстановке вне дома и был снова поражен ее умением стильно одеваться, был поражен тем, как молодо и спортивно она выглядит, поражен стройностью ее ног и форм. Почти подбежав, Н.А. принесла мне свои извинения, попросила извинить ее, сказав, что муж получил долгожданную профсоюзную путевку, взял отпуск и она провожала мужа на поезд в санаторий. Я, конечно же, был безумно счастлив просто ее вновь видеть и, поэтому, просто, улыбаясь, что-то, пробормотал невнятное. Она пошла первой в подъезд, я шел за ней следом, упираясь взглядом в ее округлую грушевидную попку, которую красиво облегали джинсы. Мы начали подниматься по лестнице на третий этаж, я смотрел на движущуюся попу Н.А. и ощущал полную упругость вставшего моего мальчиша, который я поспешил поднять вертикально рукой, чтобы он не оттопыривал колом брюки.
Подойдя к двери, Н.А. сняла с плеча сумочку, достала ключи и, улыбнувшись, глядя мне в глаза, отдала ее мне, попросив минутку подержать сумочку, пока она откроет двойную деревянную дверь. Мы зашли в квартиру, я захлопнул обе двери, Н.А. поставила свою сумочку на деревянную обувную полочку и расстегнула молнию на своей курточке (я уже успел снять и повесить свою курточку на крючок одежной вешалки, висевшей на стене). Я набрался смелости и предложил свою помощь Н.А., аккуратно стянув двумя руками с ее плеч курточку со словами: «Давайте, я помогу, Надежда Александровна». Н.А. улыбнулась только моему знаку внимания и, освободившись от курточки, пока я вешал на крючок ее курточку, наклонилась, стоя ко мне спиной, к сапожкам, расстегивая застежки-молнии... На какие-то несколько секунд перед моими глазами предстала вся ее красивенная попочка, туго обтянутая от наклона джинсами. Я поймал себя на мысли, что заставляю себя контролировать, чтобы не дать волю рукам, которые так и тянулись к этой спелой ягоде, которую так хотелось обхватить руками, погладить, почувствовать...
Н.А., назвав меня ласково Мишкой, предложила вымыть руки и пройти на кухню, снова не желая слушать никакие мои возражения. Я повиновался учительнице, вымыл руки и прошел на маленькую аккуратную кухоньку, усевшись на табуретку. Достопримечательностью той кухни был навесной холодильник прибалтийского производства Снайге, каких я до этой квартиры не видел нигде. Н.А. ополоснула руки,
11 сентября 2003 года