стонала и охала, а затем стала покрикивать: «Да, да, или так, так!». Я старался, как мог, двигался то быстро, то медленно, а когда я насладился и отдышался, сестра сказала: «Это еще не все», и пригнула мою голову к маленькому стебельку. Под непрерывные вспышки молний я пощекотал его языком и втянул в рот...
Утром, когда гроза закончилась, над участками появился самолет. Он кружил и кружил, я проснулся посмотреть. Оля накинула сарафанчик на голое тело и тоже вышла. «Это папка прилетел!», – закричала она и замахала руками. – «Папка, папка!». Биплан Ан-2 покачал крыльями и пролетел совсем низко. От него отделилась темная точка с блестевшей на солнце лентой и упала на край участка. Мы подбежали и нашли по ленте узкий пенал с отвинчивающейся крышкой. Там был скрученный в трубку лист бумаги и еще круглая плоская коробочка. Я раскрыл коробочку, а Оля развернула лист. В коробке была тщательно упакованная в поролон еще одна, а в ней часы «Штурманские». И они ходили!
Оля тем временем прочитала записку от отца, в которой он приветствовал дочь и поздравлял меня с днем рождения. Я тут же надел на руку часы, а Оля вслух прочитала послание дяди Володи, моего тезки, из которого следовало, что ей надо собраться и выехать в Рязань, потому что ей пришло приглашение для участия в конкурсе пианистов. Вечером вы отмечали это приглашение, а потом мы опять сделали все по-настоящему, по-взрослому...
Я не пошел провожать кузину до автобуса. Пошел отец, а я остался с Машей.
— Не расстраивайся, не надо! – сказала Маша. – Одна девушка уехала, а другая-то осталась...
С этими словами она бросилась на кровать, упала на спину и развела толстые ноги.
Осенью, на физкультуре выяснилось, что я был самый загорелый. Это все от жары...
Наполовину одетая.