из будки у крыльца выскочила лохматая собака серой шерсти, хотела залаять, но лишь широко зевнула и умильно забила себя по бокам толстым, как полено, хвостом.
Возчик свистнул второй раз, и на свист вышла растрепанная непокрытая тетка в длинной до пят белой рубахе и платке на плечах, а с ней одетая по-городскому высокая девица примерно тех же лет, что и Арсений, в светлом платье с пояском, в белой шляпке и с зонтиком. Возчики принялись таскать вещи в двухэтажную избу по виду – бывший трактир, а мама подошла к лохматой тетке и стала ей что-то говорить, показывая то на Арсения, то на вещи, то на второй этаж. Потом расплатилась с возчиками медью и серебром, и те уехали. Наступила тишина, в которой было слышно, как девица сказала: «Мама, я пойду гулять до вечера». Проходя мимо Арсения, она исподлобья стрельнула глазами и ничего не сказала. Девица сразу понравилась гимназисту, он разинул, было, рот, чтобы представиться, но мама все испортила, сказав: «Артик, пойдем в дом. Надо распаковываться!».
И они вошли в избу. Впереди – тетка, колыхавшая обширным задом, за ней – мама в коричневом платье. Последним в сенную прохладу вошел Арсений, снова в фуражке и в синем кителе, застегнутом на все пуговицы. Началась дачная жизнь.
Толстая тетка сказалась местной хозяйкой Елизаветой Самсоновной Прудкиной, прелестная черноглазая девушка – ее дочерью Сонечкой, и изба – действительно когда-то была трактиром, или, по-южному, шинком с двумя нумерами на втором этаже, который открыл ее муж Иосиф Прудкин, переехавший вместе с семейством сюда из-под Бердичева. Поначалу все шло хорошо, но местные мужики нашли, что водка как-то не забирает, и забили шинкаря насмерть. Устроилось следствие, которое установило, что сильно пострадавший Иосиф Прудкин действительно разбавлял водку водой, но не болотной, а родниковой, и не в корыстных целях, а исключительно для улучшения вкуса. Главарь мужиков пошел на каторгу, остальные были высечены казаками, и всё успокоилось. Но с тех пор местные стали этот шинок обходить, и Елизавета Самсоновна разорилась, и стала его сдавать дачникам. За разговором она все повышала цену и к концу дошла до пятнадцати рублей, потребовав деньги вперед. Мама возмутилась и обещала лишь десять, и не ассигнациями, а серебром, и то к концу сезона. Дамы сошлись на двенадцати, и мама и Арсений сели обедать борщом, картошкой, жаренной на сале и с солеными огурцами.
После обеда мама и гимназист стали распаковываться, но сгибались с трудом, поэтому распаковку отложили на завтра. К вечеру заявилась Сонечка и позвала Арсения гулять. Он хотел спать, но с радостью согласился. Они вышли в вечернюю прохладу, под звезды, и Арсений предложил ей руку, за которую она с удовольствием уцепилась. Вечером, вблизи, она была еще прекраснее, чем днем, ее карие глаза сияли, как звезды, а полные губы призывно манили.
Они спустились к реке, уселись на бревнышко. Выпала роса, и Арсений снял свой замечательный китель и накинул Сонечке на плечи. Она благодарно на него взглянула и, закрыв сияющие глаза, подставила губы для поцелуя.
Нет ничего особенного в том, когда парень и девушка целуются. Только Сонечка делала это с придыханием, пытаясь просунуть язык Арсению в рот, а его гимназические брюки вздулись горбом. Ему стало тесно, и гимназист выпустил член «погулять», оставшись в белом исподнем. «Арсик, Вы там поакккуратнее!», – сказала Сонечка, постелив китель на бревно и укладываясь вдоль. – «Мне кажется, что я – все еще девушка...». А когда Арсений вошел в нее, Сонечка вскрикнула:
— Смотрите, звездочка упала!
И подалась ему навстречу...
Они вернулись на дачу далеко за полночь, когда созвездие
Лишение моей девственности