Эта цитата из популярного кинофильма справедлива, но лишь отчасти, потому что лунный идиотизм кончается очень быстро, потому что всякое опьянение сменяется горьким похмельем.
У нас с мамой стало традицией, обрядом, ритуалом, если хотите, помочиться перед сном вечером. Она не присаживалась в траву, молодая крапива жглась, как бешеная, словно мстила за то, что я ее регулярно косил, а делала это стоя, чуть нагнувшись вперед, сдвинув вбок трусы. Мне было неловко, но я все-таки смотрел, как из мамы хлещет толстая струя. А тут уже Луна светила яростно и безжалостно, делая мамину струю из золотой серебряной. И я не смог помочиться, хотя очень старался, потому что очень трудно, когда у тебя получается стояк. А тут еще она стала, не выпрямляясь, пятиться ко мне, пока не уткнулась задом в член. Оказалось, что ее трусы уже болтаются где-то внизу, поэтому она двигалась мелкими шашками, как стреноженная лошадь, но мама дошла и каким-то чужим голосом сказала, ощупывая член рукой: «Какой у тебя большой!», и нагнулась еще больше. Я этого не хотел, но член оказался внутри нее...
Мама сказала: «Для этого лучше лечь», мы пошли в сарай, но не дошли, потому что не вышел из мамы, и судорожно кончил, мучаясь от стыда и, одновременно, содрогаясь от наслаждения.
— Тебе нужна постоянная женщина, – сказала мама, когда мы легли. – То, что мы сделали, никуда не годится. Еще не хватало, чтобы я родила от собственного сына...
— Вон Луна, уже лезет! – сказал я Лене, показывая на ближние крыши. – Краешек уже видно.
— Где, где?
— Да вот же!
Она посмотрела вдоль руки, сказала: «Ой, и правда!», а я вдруг почувствовал запах ее светлых волос, прихваченных розовой ленточкой на затылке. Я снова держал ее за талию, но это сначала, а руки сами поднялись чуть выше и уже сжимали маленькие грудки. «Приходите сегодня в десять часов к нашим воротам!», – прошептала Лена, ощупывая в ответ мои шорты. – «Мне очень нужен взрослый мужчина...».
Глупо, конечно, но полдесятого я уже прятался в кустах возле ее дома, сжимая в потной руке букетик васильков. Сердце билось так, что я едва дышал. Наконец, калитка скрипнула и выпустила Лену, залитую лунным светом. «Вы тут или нет?», – негромко спросила Лена, озираясь.
— Я тут, в кустах! – ответил я. – Идите сюда! Я Вам стихи прочту.
Она подошла и засмеялась серебряным лунным смехом.
— А о чем стихи?
— О луне.
Я набрал в грудь побольше воздуха и начал, словно на концерте, декламировать:
Большая Белая Луна восходит медленно над садом.
К Луне стою спиною (задом), траву от света заслоня,
И тень косится на меня, и тащится послушно рядом.
Трава, поникшая к земле, под тяжестью росы студеной...
Измучен жаром полуденным, стоит цветок, цветущий днем,
И капли росные на нем мне кажутся венцом коронным.
Окину взглядом луг, кусты – все кажется бесценным кладом,
Но сыплется алмазным градом, едва рукой коснешься ты
Частицы дивной красоты залитого Луною сада.
Но только спрячется Луна за тучкой легкой, неземною
(Все управляется Луною), и сказка кончиться должна,
Пока красавица одна на небе не заблещет снова,
Мерцаньем звезд окружена.
И продолжается игра с заката, с ночи – до утра...
И уже совсем не дыша, я спросил:
— Ну, как?
— Это кто написал? Тютчев или Лермонтов?
— Я...
— Правда?
— Да...
Она даже захлопала в ладоши:
— Ой, как хорошо!
И я захлопал в ответ, и вдруг понял, что все еще держу в руке букетик васильков, и отдал его Лене, пав, как рыцарь перед принцессой, на одно колено. Она благодарно приняла букет и утопила в нем свое лицо.
Наряд в котельную