и сыр, а также достал булки в целлофане и консервированный хлеб в жестянке.
— У вас выпить ничего нет? – деликатно покашливая в кулак, спросил юноша.
— Так хлеб же в спирту, – пояснил Макаров. – И закусь, и выпивка одновременно!
Девушка осторожно взяла кусочек хлеба, принюхалась:
— И, правда, спиртом пахнет!
Откусила и сморщилась:
— Горчит, да ну его!
— Тогда булочку, – предложила Наташа. – Хлеб белый холодильного хранения.
— У вас и холодильник есть? – удивилась девушка.
— Холодильника нет, – ответил Вовка. – У нас хлеб есть. Ну, и выпить тоже!
Он достал из рюкзака бумажные стаканчики, плоскую бутылку коньяка и прочитал:
— Коньяк «Наири» высшего качества из спиртов двадцатилетней выдержки! Со знакомством по чуть-чуть!
Выпили по двадцать пять граммов, потом еще по сто. Бутылка кончилась, разговор пошел живее. Макаров встал.
— Я широко известный инженер, почти гениальный и великий, как Шухов, Владимир Макаров.
— А она, – Вовка кивнул на Наташу. – Искусствовед мирового значения, переводчик с польского языка и даже немного актриса Наталья Пантюшкевич. Вот!
Наташа слушала и благосклонно кивала, ласково улыбаясь. Сто двадцать пять граммов «Наири» подействовали на нее в самом лучшем смысле. И Макаров достал вторую бутылку.
Перед тем, как уйти в вечер, они познакомились еще раз. Макаров оказался изобретателем вечного двигателя, а Пантюшкевич – нобелевским лауреатом в области литературы. С молодыми было проще. Девушка была десятиклассницей Ленкой Соколовой, а ее партнер – кем-то там из балетного училища по имени Леопольд Саранский. К своей палатке Вовка и Наташа шли, держась друг за друга, и нестройно напевали: «Ленке Соколовой, ого-го, я несу ей снова розовые розы...», и их песня была слышна на обоих берегах реки Москвы...
Вовка провалился в сон, едва лег сверху на спальный мешок. А когда проснулся, Наташи рядом не обнаружил. Зато снаружи палатки Макаров услышал сразу три голоса: стоны и вопли вчерашней молодой пары, поглуше и потише, и громкое постанывание и сопение – Наташино, совсем рядом. Ишь, ты, какое трио бандуристов, подумал Макаров, откидывая брезеновый полог.
Вероятно, молодые соседи по острову Бобровый приняли приглашение в гости слишком буквально. Они поставили свою пеструю палатку совсем рядом, а возле нее стояла Наташа и, задрав подол, неистово терла между ног. Палатка была освещена изнутри, и по ее тонким стенам метались темные тени. Молодежь предавалась плотским утехам!
— Ничего не могу с собой поделать! – вздрогнув от неожиданности, прошептала Наташа, когда Вовка обнял ее сзади. – Я делала это, когда была беременна Илюшей, а он в ответ шевелился в матке. Просто очень хотелось!
— Пойдем, пойдем, – ответил Макаров тоже шепотом. – Я рядом, а ты дрочишь, как прыщавая девочка. Не дело это!
Спущенные трусы мешали Наташе идти, и она тупо ступала, как стреноженная лошадь в ночном.
— Хочу, как они! – прошептала островитянка, когда Вовка подвел ее к своей палатке.
Она расставила ноги, насколько ей позволили белевшие в сумраке рассвета трусы, и Макаров вошел в нее сзади, грубо.
— Давай, Вовка, жарь, что есть силы! – не в силах сдерживаться, закричала Наташа. – Долби, долби!
Соседи притихли, напуганные ее воплями, и, молча, наблюдали, высунув наружу лохматые головы. Стало совсем светло, когда Вовка, наконец, кончил, и они повались в изнеможении на траву, покрытую травой. Не зря говорят, что алкоголь помогает долгому соитию.
Первого завтрака у четверки островитян не получилось, а вот аспирина из аптечки они приняли немало. Зато второй завтрак удался на славу. Леопольд Саранский на удивление споро разжег костер, и они поели каши из горохового концентрата с грудинкой. Наташка иногда с интересом поглядывала на Лео, Макаров – на Соколову,
Как жаль что я не девочка...