— Кричи, – спокойно сказал Кутузов. – Здесь на три километра ни единой души, кроме нас. Так что кричи, детка, а мы тебе целку ломать будем!
Он вытащил из брючных шлёвок узкий ремешок и, поигрывая им, приблизился к Ромашке, которая тщетно пыталась вырваться из рук Толика Баркова и Славика Тушина.
— Сейчас мы тебя привяжем к столбу, – зловещим голосом сказал Кутузов, сверкая глазом. – Затем заголим, а потом отымем во все дыры.
— А я пойду в милицию, – пообещала Ромашка.
— А мы все скажем, что ты сама пришла! – ответил Балкон. – И это – правда!
— Потом попросила привязать к столбу, как Жанну Д’Арк и поиметь! – добавил Кутузов. – Нас четверо, и мы будем петь одним голосом! Так что лучше не ломайся и скорее нам отдайся.
— Сама разденешься или как? – поинтересовался Балкон.
— Суки вы рваные! – сказала Ромашка. – Пустите, я сама все сделаю.
— Не ругайся! – погрозил пальцем Кутузов. – У нас на это запрет. А то морду разобью.
Ромашке не хотелось ходить с разбитой мордой, скрыть драную целку было намного проще, чем синяк под глазом. Во всяком случае она так думала.
Она неторопливо раздевалась, а Толик и Славик стояли рядом. Ромашка сняла черный фартук, затем коричневое школьное платье. Все аккуратно сложила на ящик и взялась за замок лифчика.
— Это, сосунки, называется бюстгальтер. Он поддерживает женские груди.
— Спать не мешает? Не давит?
У де Толли не было матери, и поэтому ему было интересней, чем другим «бородинцам».
— Правильно подобранный бюстгальтер не жмет и не давит, – пояснила Ромашка. – Кроме того, перед сном я его снимаю, чтобы тело отдохнуло.
Она ловко скинула с плеч узкие бретельки, освободив маленькие грудки с розовыми сосками, и перевернула лифчик задом наперед.
— А теперь – замочек!
Ромашка расстегнула тугой замок и отшвырнула лифчик в сторону. Затем попрыгала, и ее грудки тоже попрыгали.
— Видите, как они скачут, – пояснила Ромашка. – При ходьбе и беге они трясутся и причиняют даже боль. Кроме того, соски трутся о платье и меня возбуждают. Я начинаю думать не об учебе, а о мужчинах. А это для советской комсомолки не годится.
— Хорош болтать! – сплюнув на пол, сказал Кутузов. – Трусы снимай!
— Погоди, я еще о грудях не все рассказала, – остановила его изящным жестом Ромашка. – Соски способны к эрекции, как и ваши члены. Они твердеют от одного прикосновения, или даже мысли, а груди тоже увеличиваются немного.
Она сжала ладонями грудки и принялась ласкать соски тонкими пальцами.
— Видите, мальчики, – с придыханием сказала Ромашка. – Они уже тверденькие! А рядом – пупырышки, вот тут, на кружочках...
Парни, все четверо, пристально наблюдали за ее манипуляциями, и им показалось, что, когда Ромашка убрала руки, ее грудки стали больше.
— А вот тетерь я снимаю трусики! – торжественно объявила она, словно речь шла о полете человека в космос.
И вся шобла стала смотреть на Ромашку, словно она – Бородинская панорама. И вот, поди ж ты, подумал Балконский, хоть и знаю, что там у девчонок одна щелка и волосы, а тянет посмотреть. Так тянет, что...
Ромашка взаправду сняла трусы, белые, в мелкий цветочек, положила их на ящик рядом в со стопкой одежды и придавила животом.
— Ну, кто смелый, сосунки? – выкрикнула Ромашка, похлопывая себя по заднице. – Или у вас еще не стоит?
— А кто Вальку драл? – с вызовом ответил Кутузов. – У любого мужика не будет стояка сразу после бабы!
У попа была собака