— Чего это вы, рядовой, так веселитесь? И лицо у вас красное. Больны?
— Никак нет! - вытаращил глаза Большаков, цыкнув на подвернувшегося Бориса Петровича, которого сжигало смятение, но достать веселившегося Борика не представлялось возможности.
— А тот скакал за спиной у Большакова козликом и радовался:
— Началось! Началось! Началось...
— К двадцать третьему февраля библиотека должна быть отремонтирована и оформлена. Вопросы есть?
— Никак нет! - сказал за всех Большаков.
— Свободен! - отмахнулся капитан и уткнулся в талмуды...
...
В первый же библиотечный день Борик устроил рабочий стол Бориса Петровича напротив стола Елены Павловны так, что влюблённый «реставратор», мог свободно зреть и рельефный бюст капитановой жены, и её круглые колени, идеальную форму которых не портили даже вязаные колготки.
Следующая выходка беспардонного весельчака заключалась в следующем. Находясь за спиной библиотекарши, он позволял себе делал тазобедренные движения в сторону Елены Павловны, имитируя руками, что придерживает её за воображаемые бёдра и долбит сзади.
Сердце Бориса Петровича, при исполнении таких вольностей, колотилось, как у кролика.
— Тебе нравится? — шептал на ухо Борису Петровичу вальсирующий вокруг него Борик: - Признайся, что хочется большего...
— Перестань рисковать. Ещё не время! - увещевал своего антипода Борис Петрович (он же – Большаков), - Елена Павловна может увидеть...
— Так это и нужно! - скалился Борик. - Сделай, что-нибудь этакое, всем понятное, - Борик изобразил пальцами колечко и потыкал в него толстым фломастером. - Пусть догадается, что ты её хочешь.
— Ни в жизнь!
— А я порезвлюсь! - и, как бы случайно, оказавшись за спиной библиотекарши, поганец эмитировал непристойное применение фломастера ежесекундно рискуя быть застигнутым случайным оборотом в его сторону.
Терзаемый ревностью и болезненным обожанием молодой красавицы, Борис Петрович размалёвывал тематические планшеты, писал на ватмане цитаты классиков, ремонтировал книги, забеливал стены. А его второе я приседало перед столом Елены Павловны за оброненными предметами, смотрело через плечо за отворот вязаной кофты, спешило принести стремянку и подстраховать голубоглазое чудо, чтобы лишний раз подержать нос возле колокола юбки с безупречными ножками.
И, чем больше находился рядовой Большаков возле прекрасной Елены, тем меньше оставалось в нём сдержанного Бориса Петровича, всё явственнее проявлялся дерзкий на поступки Борик. Когда же последний ушёл за стеллажи и начал оттуда мастурбировать на то, что удавалось высмотреть у склонившейся над книгами Елены Павловны, Борис Петрович едва не умер от страха быть замеченным.
Настала пора Большакову соображать, кто же он есть по натуре: добивающийся цели циник, или трусливый «ботаник», который не решается на дерзкий поступок, при этом не прочь бы его совершить?
Какой из двух ипостаси верить своё будущее?
Думал, думал и ни к чему не додумался. В нём присутствовали все признаки дискомфорта. Большаков не желал оставаться интеллигентной размазнёй Борисом Петровичем, но и перспектива быть шалопаем Бориком не «улыбалась». Хотелось нечто среднее. Такое, от чего его местоимение «я» стало бы весомее и востребованным.
...
Через несколько дней супруга капитана Калинина заметила в поведении своего помощника все признаки симпатии к своей персоне. Они выражались по-разному. То, как бы мимоходом (обсуждая текст очередного планшета), Большаков, ужасно краснея, сообщал: «Сегодня, Вы прекрасно выглядите, Елена Павловна!». То, вдруг, замирал на полуслове, любуясь её лицом: «Интересное освещение. Так и просится на кисть...» То беспардонно разглядывал фигуру и разглагольствовал о силе женских чар.
Елену Павловну поражал этот кучерявый суррогат начитанной вежливости и простоватой глупости собранные в одном человеке.
— Вы же взрослая личность, а говорите такие суггестивности! — восклицала она, опережая слишком несерьёзные высказывания Борика.
На что Большаков тут же виновато разводил руками. Мол - каюсь, был неправ!
Мамин метод