"накалякать". И когда, из это "чего-то", случайно, выходила нужная завитушка или рожица и Светлана, и Борис громко "удивлялись":
— Надо же, так похоже получилось!
Девочка заразительно смеялась, хлопала в ладоши и требовала: "Ещё хочу!"
Вдоволь нарисовавшись и наигравшись куклами, Аллочка начинала смотреть на мелькающие за окном вагона "живые картинки", при этом кушая что-нибудь сладенькое из принесённого "с остановки" её "любименьким дяденькой солдатом".
А когда младшая «Мэрилин», уморившись от этих важных дел, забывалась дневным сном, наступала очередь кормить "дяденьке солдату" уже старшую «Мэрилин». И это было не мороженное или конфеты, а вафля иного сорта с порцией чистейшего белка!
При дневном свете, золотистые локоны сосущей блондинки, её плотное колечко алых губ, вокруг смазанного обильной слюной, смуглого окраса фаллоса, смотрелись великолепно. Особенно, если учесть распахнутые в покорном подчинении озёра голубых глаз, готовых расплакаться при слишком долгом удержании «малыша» в глубине гортани.
Финальная стадия процесса, была для Большакова и его неизменной троицы особенно запоминающейся. Надо было видеть эти блаженствующие однотипные рожи, когда работящий «малыш» сливал в желудок офицерши, накопившуюся в яйцах за несколько часов передышки, полезную для женщин «сгущёнку».
После дневного сна, солдат с удовольствием общался с маминой копией. Большой дядя и маленькая девочка играли в прядки, что-то рисовали, рассказывали Светлане страшилки, от которых та закрывалась ладонями и говорила: "Ой, боюсь, боюсь, боюсь..." И купе номер четыре наполнялось серебряным колокольчиком детского смеха...
С наступлением плотных сумерек в купе под номером четыре начиналась многочасовая ебля. Жена старшего лейтенанта Козленко оказалась ненасытной потребительницей оргазмов.
Большаков имел её во всевозможных позах: и раком, и по-офицерски (закинув обе ноги себе на плечи), и лёжа сверху, и в растяжках, и в позах, которым в то время ещё не придумали названия.
Жене старшего лейтенанта Козленко всё было мало.
После бешеных скачек, оба заваливались на короткий, похожий на обморок, сон и, проснувшись, «нагоняли» упущенное время, которое в распоряжении любовников стремительно убывало. О чём напоминал несмолкающий метроном монотонного перестука вагонных колёс...
Для Большакова и его ипостасей стало неожиданностью, что аккуратная попка «Мэрилин» оказалась разработанной лучше, чем передок. Ещё не разучившись краснеть, Светлана призналась:
— Попка для Стасика удобнее, чем влагалище...
И торопливо поясняла, стоя раком и глядя на поставленное перед ней на купейном на столике свадебное фото семьи Козленко:
— У него писюнчик толстый, но в два раза короче, чем твой «малыш».
На что Борис допытывался;
— Так тебе со мной лучше?
— Сравнил. Конечно!
— Он просил тебя быть мысленно с ним каждый вечер в десять часов?
— Да.
— Так отправляй пульсары, как тебе хорошо на чужом хуе.
— Мне и правда, хорошо, - говорила Света, смущённо хихикая. – Так бы и сидела на твоём «малыше», когда он такой крепкий...
...
Шла третью ночь блядства, и Большаков, шуруя, словно булавой гетмана, между белых булок Светланы, начал подумывать о более длительном отдыхе. С отчаянной яростью породистого жеребца он потел над требовательной кобылицей и в редкие минуты остановки задавал своей «Мэрилин» глупейшие вопросы:
— Сколько раз ты изменяла мужу? До свадьбы и потом...
— Ни разу, - то ли врала, то ли говорила правду жена старлея, потеющая в душном купе от блядских трудов не меньше партнёра.
— А была возможность?
— Ага. Но я всем отказывала. Береглась для мужа...
— А мне почему дала?
— Потому, что дура. Распечаталась... Перед твоим... не устояла.
— Называй хуй хуем, а пизду пиздой. Привыкай.
— К чему?
— К тому, что будешь ты теперь тайно от мужа ебаться с другими мужиками... И с офицеришками, и с солдатиками... Но чаще с гражданскими, подальше от мужа...
Женечкина клиентура. Принц Альберт.