Желалось продолжать пидарасить дочь супругов Козленко и далее, но что-то подсказывало Борису, что сила китайского порошка на исходе и надо многоходовку с девицами завершать достойно и своевременно
«Ох и отосплюсь!» - мечтательно подумалось Борису при закачке прямой кишки сотворённой бляди, тем, что еще оставалось в его потрудившейся мошонке.
Большаков проснулся около двух часов дня, проспав беспробудно одиннадцать часов.
Он лежал, не открывая глаз и старался понять каким будет его сегодняшний день. Перебирал в памяти события минувшей ночи и готовился к худшему варианту. Одно дело трахать женский состав семейства Козленко по одиночке, так сказать тет-а-тет, и совсем другое – иметь двоих сразу в присутствии в квартире третьей претендентки на «малыша».
То, что Ксения Александровна, находясь в спальне, слышала стоны и возгласы двух девиц, Борис не сомневался. Оргия продолжалась не час и не два.
Он легко представлял, как, при желании, Ксения, сделав пару шагов по коридору и заглянув в гостиную, могла убедиться в достоверности происходящего. Двери-то гостиной никто не запирал. Да в них и не было запирающего засова. А если б и был, никто их участников коллективного траходрома, не догадался им воспользоваться. Большакову такие предосторожности были пофиг, а девицы, имея в себе другой, двадцатисантиметровый «засов», и вовсе потеряли меру осторожности...
Факт, что Ксения могла видеть, как её дочь и невестку по очереди натягивает не просто посторонний мужик, а её же любовник, путало все карты мирного расставания солдатика с гостеприимным семейством.
Верным предположением каверзности ситуации свидетельствовали и все три Большаковские ипостаси, что так радовавшиеся ночью успехам «малыша», а теперь забились куда-то под гипофиз и помалкивали, словно их и не было в солдатской башке.
...
Насторожённое уха «спящего» безобразника, между тем, уловило какое-то движение. Кто-то зашёл в комнату и остановился рядом с его матрацем.
«Только бы не Ксения. Пусть, кто угодно, только бы не разгневанная мамаша!» - запаниковал владелец скукожившегося от дурного предчувствия «малыша».
— Ну, и долго будем притворяться, Борис Петрович? – раздался над головой Большакова голос Ксении Александровны. - Может пора уже и повиниться?
Вопрос прозвучал в столь необычном обращении, что душа Бориса упала в осадок:
«Откуда она знает моё отчество?»
Дальнейшее притворство не имело смысла. Бравый мотострелок шестой роты, мысленно взбодрившись строками Симоновского стиха: «На наших глазах умирали товарищи, по-русски рубаху рванув на груди...», скомандовал себе: «Рота, подъём, тревога!» - и, откинув в сторону лёгкое покрывало, решительно сел для принятия достойной гибели.
Да так активно, что, не удержав равновесие, завалился с надувного матраца мордой в ковёр, на пол, прямёхонько в домашние тапочки хозяйки, подумав к ни к месту:
«Такими тапками забивать до смерти будут долго...»
Он ещё поднимался с четверенек, когда едва слышный смешок Ксении Александровны придал нашему «камикадзе» вздох некой надежды:
— Ну зачем же так сразу спросонья! И без разминки?
Из этой реплики следовало, что если женщина не оправдывает наших ожиданий, то виновата в этом не женщина, а ожидания.
Так и случилось.
Вставшего на ноги проказника ждал сюрприз – толчок в грудь, от которого он снова потерял равновесие, упал поперёк раскрытого дивана на спину. А сверху оказалась сама хозяйка квартиры с шипящим вопросом:
— Признавайся! Заранее всё спланировал?!
Серо-голубые глаза (ах эти глаза: то как сталь, то как бирюза!) метали молнии, а тёплые руки уже мяли солдатскую грудину.
Сидя на бёдрах Большакова, Ксения Александровна соображала: «Придушить или...?»
Наклонилась к беспомощному телу, накрыла перепуганное лицо жадным поцелуем:
— Вот тебе, изменщик, вот!.. Я, до твоего приезда, не была такой... Это ты, своим садомазом, сделал меня сексуальной наркоманкой...
Она кусала его губы, сдавливала острыми зубками шершавый язык и одновременно, что-то проделывала свободной ручкой
Незабываемая поездка.