— Лежите, пациентка, и не жужукайте. Дядя доктор лучше знает что и как. Я тебе спину вместе с бретельками разминать буду?
— Вовка, не хитри. Знаю я твои приколы. Сначала лифчик, потом...Ой! Вовка! Трусы зачем снимаешь?
— А ягодицы я тебе как буду разминать?
— Вовка, натяни трусы назад. У меня жопа не болит. Я тебе про спину говорила.
Сделал вид, что натягиваю трусы на мамину попу, а сам стянул их до конца. Мама играет роль дальше. Не знал бы, поверил бы в искренность возмущения. Только как поверить в то, что она возмущается, если и попу приподняла, и ногами поболтала, помогая стянуть трусы.
— Ой! Мам, они сами слетели.
— Сами. Как же. Вовка, не мылься. Всё равно не дам. Розки тебе мало? Ты хоть после неё помылся.
— Обижаете, больная. Дядя доктор очень чистоплотный Его мама с детства к этому приучила. Знаете, больная, она заставляла меня по несколько раз в день жопу и письку мыть. А уж после туалета, как мусульманину, обязательное омовение. И проверяла. Долго проверяла.
— Да я бы и сейчас проверила, да ты же не дашь. - Мама засмеялась. - Да, доктор, трудная у вас жизнь была.
— Да вы что, женщина! - Я возмутился. - Это было самое счастливое время моей жизни.
— Вовка! Сучёныш! Ты что творишь? Зубы мне заговариваешь, а сам?
А что сам? Разминая мамину попу, спину-то давно забросил, сжимал ягодицы, растягивал их в стороны и тогда открывалась панорама словно с оры Югус на равнину у подножья.
Между двух полушарий, словно меж двух увалов, прятался коричневый глазок ануса, который пульсировал, едва его заденешь.Чуть ниже шла складка двух припухлых губ. Провёл мжду ними пальцем.
— Вовка, перестань! Я не хочу.
— мам, ты мылась?
— Мылась. А что?
— А почему ты тогда мокрая? Плохо вытерлась?
— Всё тебе знать надо. Это просто...Просто...Что хочу, то и делаю. Вспотела просто.
Засмеялся
— Именно в этом месте?
— Именно в этом мете. А что тебя не устраивает? Вовка! Не лезь туда. Сыыынннн...
Мама простонала, потому что пока разговаривали, оттянул резинку трусов и чёртик из табакерки тут же выскочил, принюхался и едва я потянулся к маминым плечам, нырнул между полушарий маминого глобуса. Занырнул и упёрся в сжавшийся анус. Не пускают? И не надо. Мы пойдём иным путём. Скользнув по влажной расщелине, словно сноубордист совершил акробатический нырок и вот уже головка проникла в грот. Мама ойкнула, закрутила попой.
— Вовка, я не хочу. И вообще ты наказан.
Я бы поверил, если бы мама, почуяв прикосновение напряжённой головки не закрутила задом, ловя своим сачком эту бабочку. И не просто закрутила, ещё и приподняла зад навстречу, приглашая этого трудолюбивого шмеля в свой цветок испить нектара. А тот и рад стараться. То в одну сторону кинется, то в другую, то глубоко нырнёт, чтобы собрать самую сладость, которая, как известно, на самом донышке, а то выскочит, хапнет глоток кислорода и снова давай нырять. А сам бутончик тоже на месте не стоит. То в одну сторону качнётся, то в другую, а то вовсе навстречу стремится. Толи в прятки играют, толи в догонялки. Шмель старается в бутон спрятаться, а бутон его ловит и не хочет отпускать, когда жужукалка наружу собирается.
Насобирал шмель нектара столько, что излишки пришлось сплёвывать назад в бутон. Да столько их оказалось, что этот нектар потёк из бутона меж маминых ягодиц и на простыню. Мама заворчала
— Ну вот, надо было хоть полотенце подстелить. Опять простынь в стирку. Я скоро Палашкой-прачкой стану.
— Ма, ну чего ворчишь. Или тебе плохо? Не кончила?
Гарри Поттер, Драко Малфой и рабыни Хогвартса (глава 1)