что я лучше знаю что ей нужно. И я никогда и ничего не сделаю с ней против её воли, Наташа в любой момент имеет возможность всё прекратить и уйти.
— И ради чего она терпит все эти унижения? Я видела как она однажды сняла с тебя кроссовки и целовала ноги! – вот мы вроде бы ровесники, а создаётся впечатление, будто мне – сорокет, а ей – двенадцать.
— Она не унижается. В моём ближнем круге не может быть униженных людей. Только равные мне. А моя постель – это самый ближний круг. И она это прекрасно знает. Так же как знает и то, что я убью любого, кто попробует назвать её шлюхой, или другим словом из тех, которые говорить ей могу только я. А унижаешься сейчас ты, извини... – мне конечно нужно было сразу и на всё соглашаться, может быть поцеловать её или даже трахнуть прямо в подъезде, чтобы замять инцидент, но я не способен на такое лицемерие. – И ещё... Я люблю её. Это тоже важно...
— Как ты можешь её любить? Наталья Сергеевна же старая! Ей тридцать с лишним! – это просто отрицание, первая стадия принятия горя.
— Тридцать лет – это пик женской формы. Она шикарная женщина, и я правда люблю её. Извини, Дашуль... – я виновато развожу руками. У одноклассницы по щекам текут слёзы. Я беру в руки её ладошку. Лишь бы глупостей не натворила. Но внезапно слёзы высыхают. Она берёт себя в руки, плечи расправляются, глубокий вдох и взгляд становится более твёрдым.
— Хорошо. Я поняла. Прости за эту сцену, хорошо? – она спокойно, без рывков, забрала свою руку, развернулась и пошла, гордо выпрямив спину.
Озадаченный, я задаю ей вопрос, не вполне уместный в данной ситуации, но свербевший последний час.
— А для кого ты делала эти фотки? В твоём телефоне я не нашёл ни одной подходящей переписки. И не помню чтобы ты с кем-то встречалась после меня.
Не останавливаясь, она развернулась и идя спиной вперёд ответила:
— Для тебя, Юр. Я всё ещё девственница. Я хотела попроситься к вам третьей, но всё никак не могла решиться... – она снова развернулась и пошла к своему подъезду, оставив меня стоять с разинутым ртом.
Когда запищал домофон и хлопнула дверь, я вышел наконец из ступора и пошёл домой к Наташе. Мы не жили вместе, но ночевал я у неё четыре-пять дней в неделю, иногда формально заходя к себе домой: отметиться перед родителями. Моя зубная щётка, пена для бритья и бритвенный станок давно жили в её ванной.
Дверь я открыл своим ключом, включил свет в прихожей, разулся, сбросил рюкзак и куртку. Меня никто не встречал. Пакет со сметаной лежал на трюмо, рядом с ошейником. Под ногами в художественном беспорядке валялись Наташины сапоги и бежевое пальто, возле открытой двери в санузел – юбка, а колготки и блузка – на коврике возле унитаза.
Я поднял с полу и повесил пальто, составил обувь на полку, и, взяв ошейник, прошёл в комнату. Наташа стояла на балконе и курила, набросив на плечи пуховик. Сорвалась, а ведь мужественно держалась после моего запрета уже полгода. Почувствовав мой взгляд, она обернулась, потушила сигарету, бросила окурок вниз и зашла обратно в квартиру. Сняв куртку, она осталась в банном халате. Секунду мы стояли молча, друг напротив друга.
— Ну как там дела? – она нервно обнимала себя за плечи, не то от холода, не то от страха. Но во взгляде была максимальная собранность.
Неземное удовольствие (это стоит того что бы прочесть)