голосом, от которого у меня по спине бегут мурашки — видать, сильно даму расстроила попытка незаконного проникновения в нее с черного хода.
Она хватает меня за горло, приподнимает в воздух и прижимает к стене железобетонной рукой. А от ее яростного, звериного взгляда у меня сводит кишки. Такой взгляд я видел лишь однажды, еще в детстве, когда дворовый пес Шарик предъявил мне претензии по поводу жестокого обращения с животными. Псина, предварительно порвав штаны в районе худосочной задницы, загнала меня на дерево. Она желала съесть обидчика на месте и громко лаяла, покуда не прибежали пацаны, дабы вызволить из беды висящего на ветке товарища. Как раз в глазах той псины и была такая же звериная ярость, которую сейчас я наблюдаю в ненавистных зенках Пятницы.
Зрачки со странным, переливающимся из цвета в цвет, оттенком буравят, вдавливают плотнее в стену и выворачивают наизнанку. А еще я вдруг ясно увидел свое будущее: петь мне скоро в хоре. Причем петь фальцетом, так как яйца холодит что-то металлическое и, судя по всему, острое — это Пятница прижимает к драгоценным для меня бубенцам свой тесак.
— Даже не моргай, — предупреждает ведьма тоном, который не предполагает возражений. — Дернешься, и Пятница срежет твои коки, не задумываясь! Ты теперь принадлежишь Пятнице! Понял?!
Вот и чего теперь делать?! Вишу в воздухе, вжатый в стену двухметровой голой бабой, часто моргаю и боюсь пошевелиться. А от мысли о скором членовредительстве вообще впадаю в панику. Может, мне снится это все?! Хорошо бы, но не похоже: уж слишком явственные ощущения... Особенно там, внизу, где детородный орган...
— Пятница не слышит ответа! — громыхает извергиня. — Понял?!
— П-п-понял, — мычу в ужасе.
— Громче!
— Понял!
— Не «понял», а повторяй слово в слово: Таз принадлежит Пятнице! Ну!!!
Я снова пытаюсь набраться храбрости в глубинах души истинного воина, чтобы не произносить столь оскорбительных для меня слов, но в этот раз почему-то ничего не получается. Возможно потому, что клинок этой сволочи сильнее впивается в звенящие от страха кокошки. Они ведь могут не пережить такого отношения... Они уже готовятся стечь в сапоги. Хотя сапог на мне нет. Но все равно стекут ведь...
— Ну! — орет громче мой пятничный ужас, и сильнее упирает острие в нежную область, которая не любит грубого обращения. — Молви, сын сучий!
— Ладно-ладно!.. — сдаюсь я. — Стас принадлежит Пятнице!
— Не Стас, а Таз! Ну! Молви!
— Таз!.. Таз принадлежит Пятнице!
— То-то же, — удовлетворенно хмыкает здоровенная стерва, после чего ставит мое тельце на пол и предупреждает: — Стоять, не двигаться!
Стою, трясу ливером, и пытаюсь шевелить извилиной. Она шевелится с трудом и со страшным скрежетом, но все же думать кое-как получается, хоть и мешает собирать мысли в кучу разогнавшееся от страха и впечатлений сердце — его долбеж я ощущаю уже буквально по всему телу. Надо каким-то образом собраться и делать ноги! Не доживу я до субботы, если ход вещей будет идти так, как он шел до этого момента. Это же пиздец какой-то!.. Такого ведь не бывает! Баба не может иметь столько силы, а цвет глаз у нормальных людей не может меняться ежесекундно! Одно здесь может быть объяснение — я точно сплю! Проснусь, и все будет хорошо... Все будет по-старому.
Пока думал думу даже не заметил, как Пятница села передо мной на корточки. Пришел в себя, когда она уже засосала в рот мой скукожившийся было от неприятных впечатлений стручок. Снова отсасывает! Мля, да она же озабоченная! Только что чуть не оскопила, а сейчас опять губами лязгает! Садистка!
Ирма. Дорога домой