б. Но напоследок они решили несколько поразвлечься ещё, разыграв спектакль, и стали обсуждать, где здесь лучше всего содержать Олежку. Для начала Лера "решила" увести его в "хозяйственный этаж", и там приковать к нижней опоре перил лестницы. Он, плохо ещё соображая, не сразу понял об истинности намерений хозяек. Перспектива ночевать в этом огромном холодном и тёмном гулком помещении, где возможно бегают крысы, просто окатила Олежку волной ужаса. Но затем начали предлагаться более "гуманные" варианты, "поскольку там грязно, и от него будет вонять". Приковать его в прихожей отмели сразу, так как наручниками он может поцарапать полированную балясину перил лестницы, и Женька предложила просто посадить его в мешок, а сверху окрутить верёвкой, на что Лера сказала, что в одной комнате имеется огромный сундук "под старину", в котором он поместится на четвереньках, а крышка запирается на замок. Но в итоге все "окончательно сошлись во мнении", что наилучшее - это приковать его здесь же на кухне к ножке стола, чуть выше перекладины между ножками. Здесь же можно будет его сразу и взять, если вдруг кто-то из них ночью захочет им попользоваться.
Ему швырнули какое-то дырявое замызганное байковое одеяло, подтащили к столу.
- Ты не обольщайся, не тешь себя, - с удовольствием, улыбаясь, говорила Лера, застёгивая наручники и обматывая ему ноги снятой с ошейника цепочкой - сегодня была только разминочка, разогрев! Завтра это покажется тебе забавой! Будешь знать, как пытаться сбежать и обманывать госпожей! - уходя, она звонко шлёпнула его по попе, и вдруг ни с того ни с сего, повернув его голову за волосы, поцеловала взасос. Уже откуда-то из дальних комнат ему вроде бы послышалось нечто вроде "... чем больше он мне нравится, тем больше хочется пороть его и пороть...". Чей это был голос, он не разобрал, решив, что могло и показаться из-за дикого перенапряжения.
Судя по доносящимся порой звукам и выкрикам, девки начали свою лесбийскую свистопляску, видимо "добирая" то, что не в полном объёме получили с Олежкой, или это было у них последнее дополнение для окончательной услады...
И как всегда после спада напряжения, когда уже не надо было сжиматься и внутренне съёживаться от молнией проходящего внутри страха при любом жесте или взгляде кого-то из его хозяек, к Олежке вернулись все ощущения, в полной их мере. Распухшая попа саднила, горела, кожу и в глубине щипало, неистовствовал страшный зуд. И как бы сверху всё пылало, пекло, уходя вглубь, словно от наложенного огромного горчичника страшной силы. Все эти ощущения слились в одно единое, и было не разобраться, как утихомирить одно, не усилив другое. Его знобило как в лихорадке. Олежка не имел возможности даже почесать зудящие, покрытые волдырями ягодицы и между ними. Особенно мучителен был зуд между ягодицами, на дырочке и около неё, в середине попы, на внутренних поверхностях ягодиц. Он кое-как повернулся чтобы несколько почесаться об одеяло, но чуть не закричал от боли: к иссечённой попе невозможно было и прикоснуться. Соль разъедала просечённые прутьями ранки, не давая им заживать и подсыхать, жгла и щипала. Попа сильно распухла. С ужасом он подумал, как завтра его начнут хлестать, - и чем ещё только? - окончательно раздирая не успевшее зажить, как сегодня пороли розгами по исхлёстанным хлыстом местам... Он стал шевелить ягодицами, унимая зуд между ними, но опять резанула острая боль от рубцов. И так мучаясь несколько часов, совершенно вымотанный, просто убитый Олежка даже не уснул, а как будто б потерял сознание, выпал, выключившись в какую-то черноту.
Соседка Антонина.