шла мать, совершенно погруженная в разговор, а я лишь держался рядом. Меня она держала под локоток. Ее интересовали подробности, и она переспрашивала все слова Гали, подробно просила описывать безумные поступки ее самой вкупе с ее дочерью.
– Какая неординарная женщина, я, однако, поздно об этом узнаю, надо было поближе познакомиться гораздо раньше.
Мне так нравилось наблюдать мать рядом с собой, голую, на открытой траве; только свежий забор, причем не сплошной, отделял нашу дачу от внешнего мира. Ее мокрые волосы по плечам, высокий стройный стан, такой бело-розовый на фоне серого вечера, тяжелые, колыхающиеся от шагов груди, длинные соблазнительные ноги, между которыми скрываются норки похотливых наслаждений, ее умопомрачительная попа – все вызывало мое восхищение.
– Как бы я хотела обсудить этот вопрос с тем психологом, но боюсь, эта тема выдала бы мое отношение к сексу, и к папочке бы все долетело.
– Мам, а ты тоже как тетя Галя? Ну, не в смысле – делаешь, а в смысле – тоже так думаешь?
– Знаешь, дорогой сыночек, я так чувствую, а теперь, после того, что ты мне рассказал, я понимаю, и то, что так думаю.
Наше движение по периметру, после мамкиных слов, я теперь догадался, должно было изображать такой спектакль: сын водит мать-эксгибиционистку на показ. При желании любой человек у забора, почти с любой стороны, мог прильнуть к промежутку в штакетнике и нас наблюдать.
Мы подошли к воротам и мать захотела, чтобы я их открыл. По мне, так это уже был конкретный перегиб, и я отказался наотрез. Но мама Люда настаивала, и скоро между нами уже был не разговор, а яростный спор. Он становился шумнее и накаленнее, и я стал опасаться, что вот шум-то привлечет больше внимания к нам, чем тихо отворенные ворота.
И сделал, как она хотела. Мы стояли в открытых настежь воротах. На грунтовой улочке в дачном поселке – ни души в холодный мокрый свинцовой темноты вечер.
– Ну что же ты ничего мне не приказываешь? – произнесла мама, с глазами внезапно из восторженных (после открытия ворот) ставшими покорно-просящими.
Я вспомнил ее принцип о желании подчинятся мужчинам, и доминировать с женщинами. Она явно ждала от меня такого поведения, где она бы получила свою порцию сладких мазохистских эмоций. Удовлетворила бы свою привычную потребность подчиняться и быть униженной. А заодно и выплеснуть наружу, ранее тайную, а теперь освобожденную страсть к эксгибиционизму.
Я решился.
– Выйди на улицу, встань напротив, у соседского забора. Жди, пока я за фотиком смотаюсь.
Я метнулся за считанные секунды, но ведь все это время мать была прямо на улице дачного поселка! Когда я появился в воротах, она стояла красиво, вытянувшись спиной поверх рифленого забора соседей напротив, одна рука на бедре, слегка его поглаживает, вторая рука к самому верху ограждения, за который она взялась кончиками пальцев. В серых сумерках яркое бело-розовое пятно на фоне зеленого забора.
Я сделал несколько снимков. Вспышка напугала меня своей яркостью. Я оглянулся по сторонам, уф, – никого с обеих сторон.
– Выйди на середину, встань звездочкой.
На улице наезженные две колеи по грунтовой дороге. Посередине, как и положено, зачуханная трава. Там мать и расположилась, руки вытянуты в стороны, ноги широко расставлены. Ей похоже нравится, глаза горят, на щеках румянец. Блин, так ведь и холодно же! Я ретируюсь вглубь нашей территории. Заманивая так маму Люду в внутрь.
– Мамочка, в воротах встань раком, сначала лицом ко мне, и голову задери, а потом задом, и выглядывай из-за плеча.
Мою модель не надо было уговаривать, она почти прыжком оказалась в проеме ворот. От всех наших извращений
Антресоль