Барбара — крупная женщина. Она втиснута в свой прошлогодний цельный купальник, и с тех пор явно набрала несколько килограммов. Низ купальника все время превращается в стринги на ее большой попе, и она все время растягивает клин. Возможно, когда-то она была красивой женщиной, у нее были нужные изгибы даже до того, как она набрала вес, но она явно позволила себе уйти в несчастливый брак.
Поверьте, мне знакомо это чувство. И я тоже на какое-то время распустила себя, хотя никогда не заходила так далеко, как Барбара. У нее есть дополнительный стресс — она воспитывает дочь-чертовку. Николь Горецки — пятифутовая шлюха с вьющимися русыми волосами. У нее дерзкий характер, что само по себе прекрасно, но я также знаю, что она два раза ночевала в тюрьме. И это только то, что я знаю. Правда, вероятно, гораздо хуже.
Николь, как называет ее мать, или Никки, как называет ее моя дочь, тоже очень сексуальна. Она настолько сексуальна, что отлично знает об этом. Она носит самые маленькие бикини в розовый горошек, чтобы продемонстрировать свои упругие 18-летние сиськи и маленькую попку. Она трется о каждого симпатичного парня на вечеринке у бассейна, как кошка во время течки. Она также любит общаться с Софией, моей девочкой, и мне интересно, как много Никки знает о тайной жизни Софии с ее отчимом... и со мной в Клубе.
— Я бы хотела, чтобы София переехала ко мне жить. Могу я её одолжить? Она так хороша по сравнению с Николь. — Барбара наконец отворачивается от бассейна и делает глоток своей "Маргариты". — Я люблю ее, Линдси, но я поймала ее с Н-А-Р-К-О-Т-О-Й.
— Марихуана? — спрашиваю я.
— Нет, тяжелая штука. — Она наклоняется вперед и шепчет: — Кокаааиин.
Я немного ошарашена этой информацией. Я знала, что Никки проблемная, но я понятия не имела, что она употребляет кокаин. В девяностые годы я пару раз употребляла его со своим будущим бывшим мужем. Это — не моё. Я предпочитаю расслабляться, а не впадать в эйфорию. Глядя на Никки, плещущуюся в бассейне, я представляю, как обе девушки нюхают дорожки белого порошка, и меня охватывает тревога и, возможно, небольшое возбуждение. Это так непристойно. Что я могу сказать? Я люблю непристойности.
— Есть вещи посложнее, — говорю я, все еще наблюдая за Никки и Софией, плещущимися в бассейне. — По крайней мере, она не пристрастилась к опиатам. У меня была подруга, которую врач подсадил на эту штуку, похожую на Оксиконтин, для начала, и ей пришлось лечь в реабилитационный центр. Она чуть не умерла от передозировки.
— О боже! — Барбара хлопает себя по мясистым бедрам. — Ну, теперь у меня есть еще кое-что, о чем можно беспокоиться, если она впутается. Знаешь, я виню во всем Интернет. Всевозможные...
Я отключаюсь от Барбары, наблюдая, как ее дочь плещется в бассейне. Я впитываю каждую деталь: розовость губ Никки, когда они кривятся в улыбке, мягкие бугорки ее сосков под бикини, то, как ее крошечное, низко сидящее бикини показывает малейший намек на ее подстриженные, медово-золотистые волосы на лобке.
Я хочу эту девушку. И не завтра. Не в Клубе. Я хочу ее сегодня.
— Я видела Тайлера.
Заговорщически-низкий голос Барбары выводит меня из эротической задумчивости. Услышав имя моего будущего бывшего мужа, я обычно реагирую.
— О? — Я смотрю на нее и потягиваю свою "Маргариту" через соломинку. — Как он?
— Он был в Crate & Barrel с маленькой брюнеткой. Она выглядела на пятнадцать, но, знаешь, с большим животом.
Письмо любимому