тонкие трусики, жемчужное ожерелье и серёжки. Платья и шляпки девушек лежали на столе. Виолетта инстинктивно отшатнулась, увидев такое бесстыдство. В горле у неё пересохло, странное томление разлилось по телу...
Она настолько оцепенела, что некоторое время не могла сдвинуться с места, вынужденно наблюдая за происходящим из тёмного коридора через приоткрытую дверь купе. Это было гадко, мерзко, отвратительно... Мамаша проституировала своих дочерей в угоду низменной похоти того господина напротив (надо же! А с виду он казался таким чинным, порядочным, благородным и даже несколько чопорным!), причём обеих сразу и сама наблюдала за этим противоестественным действом с глумливой похабной улыбкой, явно одобряя это развратное соитие и недвусмысленно желая поучаствовать.
Наконец девушка отделалась от первоначального шока и смогла вернуться на своё место, пока её саму никто не видел и не подумал, что она подглядывала... Что, якобы, это доставляет ей удовольствие... Хотя... Виолетта сама не понимала, что с ней происходит. Болезненный жар вожделения знойной истомой растекался по её юному неискушённому телу. Очень сильно хотелось чего-то, а чего – девушка не понимала. Она села в своё кресло, съёжившись и поджав ноги, завернулась в подаренную матерью толстую шаль, зарылась в неё лицом. Перед глазами снова и снова, как в калейдоскопе, возникали молодые изгибающиеся тела тех девушек из соседнего купе, их холёные груди с крупными коричневыми сосочками, обширные попы, изнеженные руки, гибкие талии, мягкие животы, бесстыдно раздвигающиеся ноги... А этот господин... Его цилиндр, торчащий из штанов, был намного больше, чем у Риккардо, и каждая из девушек хотела им обладать. Они то забавлялись с этим странным предметом руками, водя по нему, сжимая и разжимая ладонь, то целовали его, то брали его в рот, словно стремясь проглотить.
Внизу живота сладко ныла какая-то странная истома, обдавая промежность и всё тело девушки неясным томлением.
Виолетта посмотрела налево – мать тревожно и глубоко спала, прислонившись к оконному стеклу вагона. Справа от неё место осталось пустым, что весьма странно при такой давке на перроне и множестве желающих уехать из столицы. Внезапно она подумала, что сидит на таком же точно месте, как та красивая дама в зелёном платье из соседнего купе, которая подложила своих дочерей под высокого господина. Её мысли снова невольно вернулись в прежнее русло. Огромная головка, венчающая кожаный цилиндр того господина, блестела и лоснилась, словно покрытая лаком, когда он извлекал её изо рта кого-то из девушек. Но стоило ему только вонзить свой причиндал в податливое девичье лоно, как она сразу закатывала глаза, начинала стонать и извиваться от удовольствия. Вторая в это время целовала мужчину в губы, шею, грудь, помогала избавиться от одежды. Девушки позволяли мужчине всё – трогать себя в разных местах, вылизывать их самые сокровенные участки, демонстрируя при этом показное, нарочито преувеличенное удовольствие. Да и сами, не стесняясь, обхаживали язычками приподнятый и разбухший ствол, безвольно и аморфно висящий мешочек под ним, волосатую промежность и даже... (О, ужас!) и даже попу, пытаясь проникнуть как можно глубже, в самую середину между холмов.
Ближе к полуночи стоны в соседнем купе прекратились громким мужским вскриком и стало очень тихо во всём вагоне. Виолетта тут же уснула под мерный стук колёс.
Они поселились в провинции Кунео, неподалёку от Турина, на отдалённой от всех, затерянной в безлюдной глуши ферме. Просто сошли с поезда на самой конечной станции, а потом шли по грунтовой сельской дороге, насколько хватило сил как можно дальше, пока не упёрлись в полузаброшенный всеми забытый хутор, куда и попросились на ночлег. Хозяйка, гостеприимная добрая женщина Беатриче – радушно приняла их, накормила скромным ужином
Новая учительница Ольга Николаевна