повторение, но мужская мастеровая гордость взяла верх.
— Тош, я тебя прям не узнаю, - Вера от восторга всплеснула руками, - я боялась, что ты здесь совсем меня измучаешь без своих телефонов и компьютеров, а ты…а ты – мо-ло-дец!
Вера даже чмокнула сына в нос от нахлынувшей нежности. С такой же легкостью за домом появилась бельевая веревка – ее исследователь нашел на участке и привязал возле их импровизированной купальни. Дела спорились, все утро Вера и Антон благоустраивали свое жилище, все, к чему они прикасались, становилось более-менее пригодным для их быта.
— Тоша, смотри, что я нашла! – Вера выглянула из тесного, покосившегося сарайчика и показала в вытянутой руке керосиновую лампу. – В ней еще что-то плещется. Если раздобудем керосин, мы с тобой заживем, как в лучших домах!
Керосинка действительно была чудесным приобретением, но имей они хоть одну рабочую розетку, здешняя жизнь была бы совершенно прекрасна. Время близилось к полудню, Вера поделилась с сыном яблоком, другой еды пока не нашлось. Изгладилось к этому времени и его первое утреннее смущение – женщина и в джинсовых шортиках представляла большой интерес, особенно, если они так выгодно облегают ее пышные прелести. Антон больше не довольствовался недвусмысленными взглядами, а перехваченные мамой взгляды ценились вдвойне; он старался при каждом удобном случае как бы невзначай коснуться ее тела, но Вера никак не отвечала на его настырные попытки. Она игнорировала откровенные приставания сына, чтобы не усложнять и без того опасное положение. Озабоченный сын устраивал ее больше, чем капризный. Лишь один раз, когда глупыш слегка прижался к ней сзади, чтобы снять со стены какую-то ненужную, ветхую вещицу, Вера сама подалась попкой назад и плотным трением ягодиц о его пах отомстила за домогательства. Больше Антон не решался повторять свои попытки – обидеть мать он боялся больше всего, ведь столько всего на нее навалилось в последнее время.
Многое было переделано в этот день, а солнце и не думало садиться. Теперь можно было греть колодезную воду сразу в двух ведрах (второе нашлось в сарае), была натянута веревка для мокрого белья и появился свет в доме. Каждая эта деталь по отдельности уже была достижением, а все вместе они внушали большую радость. Но и усталость давала о себе знать, оба они присели на трухлявую лавку и блаженно молчали. В таком райском месте можно скрываться хоть всю жизнь.
— Тоша, - вяло произнесла Вера, не поднимая век. – Ты мне скажи, тебе мало вчера было? Если тебе иногда хочется обнять меня, ты лучше прямо мне скажи. Хорошо?
Прямой вопрос – это худшее, на что мог рассчитывать Антон. Он тоже не спешил открывать глаза и даже припомнил каждый случай своего нахальства в отдельности: это и мимолетные поглаживания ее талии, и прикосновение предплечьем к ее груди и даже незначительный шлепок по мягкому месту. Суровой мать никогда не была, но она обладала какой-то непостижимой силой и твердостью, поэтому отвечать за свои недетские шалости перед матерью Антон не был готов. Хотелось сгладить ситуацию и впредь постараться держать себя в руках.
— Молчишь? – С укором продолжила Вера. – Я недооценила твое упрямство. Ты же должен понимать, что нам здесь вдвоем жить все лето… и мне совсем не нравится ЭТО …
Вера сделал нажим на последнем слове. Вдруг она замерла и прищурилась, глядя в одну точку мимо сына.
— Тихо, - с твердостью дрессировщика произнесла она, - не оборачивайся. Вставай, наклонись как можно ниже и бегом за мной!
После этих слов Вера поднялась с лавки и, крадучись, направилась мимо поросшего кустарником забора
Мысль материальна