Воскресенье началось хорошо, это был очень хороший день, и мы с особой тщательностью подошли к выбору нарядов для похода в церковь, — которые, как ты, наверное, понимаешь, к вящему удовольствию мадам произвели во время службы определенный фурор.
Когда все разошлись по своим комнатам, чтобы одеться к ужину, то обнаружили, что настоятельница, стремясь выказать свое удовлетворение, положила в каждую из наших комнат по прекрасному букету цветов для корсажа, а когда мы, наряженные в свои благоухающие корсажные букеты, собрались в гостиной, то нашли, что нас ждет еще один сюрприз: мадам заказала достаточный запас шампанского — роскошь, доселе почти неслыханная в этом заведении!
Благодаря тому, что наставница обильно потчевала и нас и себя этим восхитительным напитком, за ужином все были очень оживлены, и посему я была немало удивлена, когда к моменту его окончания мадам предложила нам всем, не исключая и себя, сразу же отправиться спать. Надо сказать, что в воскресенье вечером мы освобождены от всех забот, связанных с ночным туалетом, и именно поэтому жрицы-лесбиянки выбрали эти вечера для своих встреч.
Придя в свою спальню, я быстро разделась, но, к моему удивлению, остальные девочки пришли только через полчаса.
Сбросив с себя наспех наброшенные на плечи домашние пеньюары, они пояснили, что причина их задержки была в том, что нужно было подождать, пока мадам не ляжет в постель, чтобы она не пришла и не помешала нам. После этого все обнаженные воспитанницы сгрудились вокруг меня, наслаждаясь моей фигурой, ласкаясь и целуясь, — но тут, к моему ужасу, в комнату вошла наша настоятельница! Вместо домашнего одеяния на ней было прекрасное бело-розовое манто, а в руке — березовый прут. Однако к моему огромному изумлению, остальные ученицы, увидев ее, ничуть не удивились и не испугались, а восприняли ее появление как нечто само собой разумеющееся.
— Что это значит, девочки? Мало того, что я нахожу вас в комнате Бланш, так вы еще и голые! Это ведь очень неприлично, — произнесла она строгим голосом. Воспитанницы тут же подбежали к краю кровати и склонились над ней, повернувшись своими задками к мадам, знаками показывая мне сделать то же самое.
Она стала поочередно прикладывать розгу к пухлым попкам и бедрам каждой из нас, но делала это так нежно, что, не причиняя ни малейшей боли, заставляла кровь приливать к нашим куничкам, отчего мы почувствовали себя сильно разгоряченными и похотливыми. Когда все уже извивались, но не от боли, а от желания и похоти, она отложила березу, сказав:
— Ну все, на сегодня хватит.
Произнеся это, она сбросила с себя манто, оставшись в наряде, который поразил меня больше всего на свете. Он состоял из шелковых ажурных колготок насыщенного фиолетового оттенка, причем они были так хитроумно устроены, что ее упругая киска с густой рощицей огненно-рыжих волос была полностью открыта через вырез для нашего обозрения. Поверх колготок был надет небольшой вечерний корсет из белого атласа с низким вырезом, над которым возвышались крупные округлые груди, напоминавшие снежные холмики. Довершали образ пара туфель тонкой кожи белого цвета на высоком каблуке и подвязки из белого атласа чуть выше колена. Кисти и руки наставницы были, как мне впервые показалось, облачены в белые перчатки из лайки, прошитые сзади широким фиолетовым швом в тон колготкам.
Ничто не смогло бы лучше продемонстрировать ее великолепную фигуру, и мне было трудно осознать, что этот великолепный «ангел порока» с отблеском похоти в глазах, разгоревшейся от шампанского, — и в самом деле та самая школьная учительница, на которую я смотрела как на образец благопристойности и добродетели!
как жена захотела другого