насильник. Подписывай пока не передумала и не пошла за свидетелями и полицией.
– Да подавись, мразь! Где расписаться? – Зло процедил сквозь зубы Женька, – всё равно с тобой жить не стал бы, сушённая вобла.
– Здесь подписывай и внизу допиши: «Претензий к разделу имущества не имею».
– А если не допишу?
– На нарах допишешь, сволочь. И отсюда убирайся вон, геронтофил хренов. Ещё раз увижу тебя здесь, точно в суд на тебя подам, скотину. Мам, дай мне все документы на обе квартиры, у меня надёжнее будут.
Женька оделся и уныло поплёлся в прихожку. Серафима, накинув на себя халат, поспешила за ним и, поглаживая спину зятя, пока тот обувался, шепнула:
– У меня, сынок, переночуешь, к одиннадцати приходи, только раньше позвони на всякий случай.
Закрыв за ним дверь, она вернулась к дочери, глядя на то, как Клавдия перебирает в папке с завязками документацию на жилплощадь.
– Еле дождалась тебя, дочка. Едва удержала его. Собирался уже уходить, а тут ты и пришла вовремя.
– Видела я, как ты его удерживала задницей. Аж из коридора слыхать было бесстыдницу. Опять водкой угощала этого паразита? Он к тебе только за угощением и ходит?
– Не без этого, конечно, – потупив глаза, смущённо призналась мать. – Ты с Надеждой виделась, как тебе с ней? – меняя тему, спросила она Клаву.
– Лучше чем ожидала, даже чем-то понравилось. Приятная женщина.
– Будешь приятной, когда с молоденькой девчонкой свяжешься. Выпить давала?
– Не без этого, конечно, – съёрничала Клавдия, с ехидцей передразнивая мать.
– О Косте разговор у вас был? Или просто так сбрехнула, чтобы получить мою красавицу?
– Обещала устроить при возможности. А что?
– А то, дорогуша. Родить тебе от него надо. Сама выбери время, чтоб наверняка и с богом. Пока я жива, помогу ребятёнка поднять. А на что ещё бабка внукам нужна? С Костиком хоть себя женщиной почувствуешь. Только замуж за такого выходить не следует. Не одной тебе деток наделать может – шибко снорови́ст с бабами. А вот если тебе приведётся сойтись с Надькиной Валюхой, лучше не придумать. Видела её как-то. Глаз не отвести, как хороша, а уж от матери эту науку непременно переняла.
– Этак ты меня, мамуль, под всех Суржиковых уложить надумала?
– А и надумала, дочка, кому это в убыток? Глядишь, и мне от Костика при случае перепадёт чего, – запуская руку в вырез платья на груди у дочери, ворковала Серафима.
– Какая ты, мамочка, блядовитая, стала. Как ты раньше после отца нашего обходилась столько лет? – усомнилась Клавка, расстегивая у себя на платье пару пуговиц.
– Приходилось и при отце с оглядкой. После твоего рождения мой супруг стал прихварывать, а я тогда в самую пору вошла. Нужно было с кем-то себя тешить. С бабами, по тем временам, я этой сладости знать не знала. Было раз с одной на работе по весёлому делу под праздник, да я только больше испугалась тогда. А с мужиками и вовсе худо, после второго мужика на аборт направили. Ну да дело прошлое и вспоминать противно.
– Зато сейчас навёрстывать взялась, как на лыжах обеими палками толкаешься.
– Дура ты молодая, Клавка, – с досады ущипнув дочь за твердеющий сосок, огорчилась Сима.
– Ой! Ты чего щиплешься, больно ведь. Пошутила я, шуток не понимаешь? – возмутилась дочь.
– Не дело с родной матерью так шутковать, дочка. Кинь камень, земля то круглая, в башку враз прилетит такая шутка, только уже сзади, затем и говорю, чтобы мою судьбу не повторила.
– Чего ты меня тискаешь? С любовником, что ли не хватило? – Снисходительно усмехнулась
Ступенчатая казнь