взял паузу, чтобы подумать. Я размышлял, взвешивал за и против и в какой-то момент был готов уже согласиться, но мамин непродолжительный крик, когда ей стягивали ремень, отвлёк меня и я повернул к ней голову. При взгляде на неё я поначалу увидел лишь то, как её мучают, связанную, с пакетом на голове, лишая кислорода и доводя до бессознательного состояния. Мама была будто какой-то потерянной, такой напуганной и беспомощной. Но затем в голове всплыли совсем другие образы. Образ мамы ещё до всех событий. Кажется, такая строгая, сильная и волевая, особенно в своем элегантном рабочем костюме. В какой-то степени её даже стоило побаиваться. Однако это та женщина, за которую стоило бы побороться. Но потом всплыли образы совсем иные. Мама, злобно и с презрением смотрящая на подростка, в один момент вдруг оказывается перед ним совершенно голой и сквозь всю её злобу на глазах появляются слёзы и, уже плача, она унизительно опускается перед пацаном на колени, ни говоря ни слова и не пытаясь возражать, она опускает свою голову на уровень его паха, где в её нос уже упирается его стоящий член. И следом мне вспомнилось то огромное количество ситуаций, произошедших за все эти месяцы, в которых мама вела себя примерно так же. Тут же меня словно самого током ударило: "Что? Что я делаю? Работа? Собирать сперму? Ради кого? Ради неё? Нет уж, извольте. Быть может, происходи нечто подобное ещё хотя бы месяца 2 назад, я бы и согласился. Но сейчас... Нет уж. Она, может, себя уже и не уважает, но вот я уважение к себе пока ещё не потерял и не собираюсь ходить и собирать чужую сперму по баночкам. Только не ради нынешней мамы".
— А знаете, я передумал, - сказал я парню.
— Что так?
— Да как-то нет у меня желания.
— Ну ты ж понимаешь, что мы её тогда вообще щадить не будем.
— Честно сказать, не думаю, что её в этом месте хоть кто-то щадит, так что ничего, потерпит.
— А если мы её "того"?
— Значит, такова судьба, что уж поделать.
В последних своих словах я не был искренен, но, учитывая то, что она тут на две недели, а шёл всего второй день, то эти четверо навряд ли могли вывести её и строя. По крайней мере, такова была моя ставка. После этого, я распрощался с парнями, ещё раз посмотрел на маму и вышел из комнаты, ощущая, почему-то, некое подобие облегчения.
День 3
Примерно к полудню Палач зачем-то позвал меня к себе в кабинет. Когда я вошел, то поздоровался и сел на стул.
— Мне тут сообщили интересную деталь. Твоя многоуважаемая мамочка не знает, что ты в курсе всего происходящего с ней?, - сразу начал он.
"По-моему и так понятно, кто это рассказал. Мог бы и не скрывать", - подумал я.
— Да, не знает.
— Почему?
— Честно, даже не знаю. По-началу просто не хотел раскрываться... Затем это было просто интересно...
— Для неё важно это неведение?
— Да, думаю, очень. Ну а вы встаньте на её место. Захотела бы мать рассказывать сыну о том, что стала опущенной рабыней?
— Понятно. Благо, на её место вставать я не собираюсь. Короче, это я всё к чему. Появилась у меня одна идея... А что, если мы её расколем, заставим признаться?
— Кому признаться? Мне?
— Ну конечно.
Идея была и правда интересной. Последнее время я как-то особо не думал над тем, важно ли для меня оставаться в неведении в глазах мамы или нет. Сказать честно, мне уже было особо без разницы. К тому
Десять писем. Часть III. Письмо восьмое