Сквозь моё бормотание, как сквозь туман, до меня донёсся тихий, дрожащий Наташкин голос:
— Лаванда. От тебя часто воняет лавандой.
Я задохнулся на полуслове. Господи, так вот в чём дело! Я чуть не взвыл:
— О чёрт!! Ната! Если когда-нибудь, я всё же стану министром... Хотя мне уже всё равно!.. В общем, когда я стану вровень с ним, с Милявским, он наверняка захочет с тобой познакомиться! У них свой круг, туда вхожи только равные... Но я не об этом!!. Так вот, если нам с тобой придётся когда-нибудь ехать в его служебной "Волге"... Вот тогда ты и узнаешь, как Милявский прётся от чешского лавандового ароматизатора!!.. Меня эта вонь, поначалу, вообще до тошноты доводила! Потом притерпелся, просто перестал замечать...
Я не успел договорить. Наташка, размазывая слёзы и сопли по щекам, сорвалась с места, скрылась в коридоре, и я услышал, как хлопнула дверь. Оторопев, я смотрел ей вслед, не понимая что мне теперь делать. Но если я начал этот разговор, мне его и заканчивать - хотя бы в этом надо поступить... по-мужски. Идти было тяжело, видимо перенервничал. Ещё подходя к спальне, услышал, что она ревёт в голос. Превозмогая себя, толкнул дверь, увидел её, скукожившуюся на краю кровати... Несколько секунд стоял в растерянности, но делать что-то было нужно, и я неловко примостился у неё в ногах. Она, почувствовав, что я сел рядом, поджала колени... Вообще вся сжалась, стремясь свернуться в калачик, спрятав лицо в ладонях и волосах, даже затихла на несколько мгновений, но тут же заплакала снова... И в голосе её было такое отчаяние, что я опять почувствовал, что вот, сейчас! Именно сейчас нужно обнять, прижать её, взять на руки, дать почувствовать, что я с ней... Но я не мог. Потому что я не был с ней. Потому что невидимой, но прочной стеной между нами стояло "Распутье"...
Не помню, сколько я так просидел возле неё, слушая, как постепенно затихают рыдания и остаются только судорожные всхлипы. Того, что должен был, я сделать так и не смог. Только повторил ещё раз:
— Прости меня... Это я во всём виноват.
И, сквозь тихие подвывания, смог разобрать только:
Ответить было нечего. Чувствуя себя последним мудаком, я просто сбежал - тихо поднялся, на ватных ногах ушёл в гостиную, где без сил откинулся на спинку дивана. Вот и поговорили.
Ещё через некоторое время, рассудив, что Наташка сейчас не в том состоянии, чтобы вставать к плите, пошёл готовить что-нибудь на ужин. Из ингредиентов были вырезка, овощи, и... всё. Что ж, вспомню холостяцкий рецепт рагу, хотя уже давненько не практиковался. Но хоть отвлекусь... Занимаясь чисткой, не сразу заметил, как рядом появились Наташкины руки, деловито отобравшие у меня нож.
— Вырезку в мясорубку. Пирог будет. - голос её ещё хранил следы прошедшего, но звучал гораздо спокойнее.
— А разве мука...
— Есть. Ты просто не нашёл.
Выполняя порученную мне часть готовки, украдкой посматривал на неё. И хотя Наташка так до сих пор и не переоделась, вид её, мирно колдующей над тестом, был таким домашним, таким привычным, что на миг показалось - не было ничего, не было этих безумных четырёх дней, подобно мрачной тени накрывших наше уютное семейное гнездо, не было... того, что я видел и слышал. Приступ тоски по нормальной жизни скрутил, не давая дышать. Что делать? Что делать!? Действительно, самый главный вопрос. И я опять не смог на него ответить.
Пока пирог одуряюще пах из духовки, Наташка, всё же, переоделась в домашнее. Я тупо
Нигина