в открытое окно его комнаты. Но ведь там никого нет. ..
— Достала! У неё не все дома, наверное. — В ответ на мой недоумённый взгляд, развёл он руками. — И так каждый день. Пацаны уже смеются. Только одно хорошо – ебётся как кошка.
Сказал это и с гаденьким смешком удалился, а я остался как идиот оплёванный. Поставленный перед выбором, остаться или по-быстрому смотаться. Почему-то казалось подлостью, подслушать, что будет твориться в соседней комнате.
Ну а что там могло происходить – Генка позвал Людку к себе, позажимались они недолго, поговорили, а потом он, видимо, её трахнул, под сопение, пыхтение и разные “ай” и “ой”, произнесённые таким знакомым голоском, но в разной тональности. А я сидел тихо как мышка, чувствуя себя последним подлецом, и не понимая, как должен поступить в этой ситуации.
— Иди, трахни её. — Произнёс появившийся в дверях голый, загорелый до черноты Болгарин, вытирая полотенчиком, не успевший до конца опасть член.
Увидев, что я, отказываясь, качаю головой, заржал как конь педальный.
— Я уже две палки бросил. — С гордостью в голосе, улыбаясь как мартовский кот на крыше. — Иди, трахни пока тёпленькая. Я договорился.
— Назарчик, привет! — За спиной одной голой фигуры, появляется вторая – на голову выше и белее.
Генка сделал шаг в сторону, и вот, передо мной стоит Людка – охренительно привлекательная в своей чувственной наготе, словно окружённая сиянием природной красоты, матовой кожи.
— Идём, теперь всё можно! — Тянет руку и делает реверанс. — Пожалуйста!
Выпрямившись после реверанса, ойкнула, заметив на внутренней стороне бедер, подтёки спермы.
— Я схожу в ванну, подмоюсь!? — Полувопросительно, полуутвердительно.
— Нет, я первый, а пока - держи полотенце. Ну и разберитесь наконец, кто кого ебать будет. — Нагло улыбаясь, всеми тридцатью двумя зубами и удаляясь в ванну. И уже на прощание, выглядывая из-за двери ванной. — А то, можем и в два смычка сыграть.
По тому, как вспыхнуло Людкино лицо и задрожали ресницы, понимаю, что непонятные слова про смычки, ей не очень понравились. Однако спрашивать, что это, не стал. А она, наклонившись, вытирает бёдра, как-то просительно поглядывая на меня.
— Маме не говори! Пожалуйста!
— Нахрена. .. нахрена всё это?
— Я его люблю! — Выпрямившись и нахмурив брови.
— Да он с тобой, как с последней шлюхой обращается.
— Да, но я, . .. его шлюха! Да, я знаю, что он гад, скотина, сволочь, мерзавец, подонок, козёл. .. да, я знаю, что он по другим девочкам бегает, да, я знаю, что он меня не любит, но я его люблю! — Глядя исподлобья, сжимая кулачки, словно готовая ударить, уничтожить того, кто сомневается в её чувствах. — Жить без него не могу. Каждый день, как дура, к нему бегаю.
Сказать, что охренел от услышанного – это ничего не сказать. Ощущение было как от удара тяжёлым, тридцатикилограммовым манекеном для борьбы по голове. Причём удар наносил не самый хилый чувак. Я понимал, как ей сейчас хреново, и просто слушал.
— Знаешь, что он сказал мне – “Я тебе сочувствую, что ты связалась со мной, но ничем помочь не могу. ..” — По выражению лица и брезгливо опущенным уголкам губ, видно, какое разочарование и крайнее отвращение она испытывает к этим словам. — Не знаю о чём ты думаешь, а я думаю, что я охуенная. .. и страстная, и гордая, и волевая. Ну, будешь меня ебать?
Та дам, та дам, пара-пара-пам – крутится в совершенно пустой, без единой здравой мысли, голове, какая-то мелодия. Неловкое молчание. Она теребит в руках полотенце, и ждет, когда
Просто Галочка.