сигнал от бедер, захолодевших в краске. Я голая, – уловила она ток оттуда, где орудовала кисть. Я совсем голая, голей не бывает, и меня красят там, – крикнуло ей уже не сознание, а тело; все меня видят, кричало оно все громче, потому что я голая, голая, голая, голая...
Ааааааа.
Проходит анестезия, понимала Катя, с ужасом наблюдая, как ее переполняет одуряющее чувство наготы. Оно отнимало у Кати вес, и ей казалась, что сейчас она взлетит как шарик, если только не будет сжимать зубы. Катя и сжимала, пытаясь удержать мятный холод в теле, будто ее красили и внутри тоже.
Мсье уже вычернил ее до ступней и теперь быстрыми хищными движениями мазюкал груди, не церемонясь с сосками.
– Оу, – дернулась Катя, и потом опять, и снова, – оу. Оу!
Тот не обращал на ее “оу” ни малейшего внимания.
Это слово – “соски”, – произнесенное про себя, вдруг прорвало какой-то внутренний заслон. Катя ощутила себя влажной, как тряпочка, которую вымочили в краске. Ты стоишь голая, твердил ей кто-то, – голая и выкрашенная, как какая-нибудь вещь, и эта чертова кисть уже прошлась по твоему клитору, а сейчас клюет соски, которые вот-вот взорвутся, такие твердые, и сама ты лопнешь, разбрызнешься каплями краски, и что тогда?
Ничего, понимала Катя, не дыша. Просто ничего. Перетерплю.
И она терпела. Мсье усадил ее; кисть его выкрасила Катю до самой шеи и взялась лизать лицо, лоб, уши, волосы. Это было почти привычно, хоть и тоже жутко, потому что никто еще не мазюкал Кате лицо этой чернющей краской, в которой она уже не Катя, а хрен знает что такое...
– Soles, – он приподнял ей ногу, и Катя тянула свое “ыыыыы”, пока кисть щекотала ей подошву, потом другую. – Okay. Now I'll put lids in your eyes, – француз забормотал что-то непонятное, но Катя кивала, как болванчик: нельзя же показать, что она не понимает. И испугалась, когда ей полезли в глаза, и даже немного пищала, и долго не могла понять, что это за штуки, и только потом вспомнила, как их вставляют в салоне для татуажа, чтобы уберечь глаза. Ей, что, будут делать татуаж?..
– No. No tattoo. Only paint.
И она, сжавшись на стуле, дала закупорить себя этими затычками, которые сунули ей в самые глаза, под веки. Воцарилась тьма. Просто меня окунули в эту краску, поэтому все черное, думала Катя и еле сдерживалась, чтобы не хихикать, пока мсье химичил с ресницами и их окрестностями. Просто мне покрасили и глаза тоже. Теперь я вся в краске, от и до. Как статуя, только внутри живая. И голая.
Она и правда была вся в краске – с подошвами, клитором, анусом, волосами, кожей под ними, ноздрями внутри, ушными каналами, слизистой под ресницами... Думать об этом было жутко до щекотки. Вынули затычки из глаз – Катя едва проморгалась от света, и потом следила, как завороженная, за руками мсье, которые быстро и ловко рисовали на ее черной коже нечто неописуемое. Он расцвечивал ее синим и фиолетовым, добавлял блеска, золотил и серебрил Катю мелкими штрихами – и на ее теле расцветали созвездия; щекотал тонкой кистью – и Катя превращалась в живой узор, мерцающий на свету.
Катя вставала, садилась, снова вставала и снова садилась, раздвигая ноги, чтобы мсье изрисовал ей половые губы своими щекотными кистями. Она вроде бы и привыкла уже – ну, вот так вот, что поделаешь, надо и это пережить в жизни. Adult, как никак. И знакомая теплая волна, которую Катя вдруг поймала в себе, была для нее неожиданностью.
Случай из жизни сексвайф