бесил, какой-то мускусной-противный, а братья недоделанные, еще под своими одеялами шуршали, наверняка рукоблудили, извращенцы хреновы. А потом пару раз пытались раскрутить за карамельки, чтобы письку свою показала в качестве наглядного пособия. Но я им «кукиш с маслом», хотя они гаденыши и в дальнейшем пытались меня разными вкусняшками соблазнить, особливо ежели их «чупа-чупсы» облизывать стану, как маменька под одеялом своему законному супругу.
Правда потом я пару раз во сне чувствовала, что меня иногда растягивали как лягушку, а в губы вроде как тыкали слизкую сосиску, но когда просыпалась, все было чинно-благородно. Не иначе привиделось.
Как-то этим лоботрясам «день-варенья» отмечали по поводу совершеннолетия, даже «медовухи» налили и подарки дали, а мне лишь квас домашний да подзатыльник, чтобы язык не показывала. На следующий день в субботу мы по обыкновению, вечерком пошли семьей в баню, а она у нас была добротная бревенчатая, с одним прорубленным окошком. Разделена на две части в одной стало быть жаровня с камнями и двумя лавками деревянными, а в другой половине, типа столовка со столом и четырьмя табуретками, сделанными из лозы. Обычно после парилки мы там остужались и напитки охладительные пили, кто квас, а кто водку с пивом или ту же «медовуху» с нашей пасеки.
Вроде поначалу все ка обычно было, мамка с папкой попарились, веничком с березовых листьев друг друга отхлестали, а потом братьев моих стали хлестать, причем на двух лавках одновременно. Я словно мышка тихонечко сидела в уголочке в деревянной кадушке с теплой водой и игралась мильными пузырями. Лишь когда услыхала скрипучий голос тятеньки в густом пару, то краем глаза скосила на сия действие:
— Сенька, Венька возьмите воду в ведрах, что возле Варьки стоят, да ополоснитесь особливо свои мудя вымойте, а потом к маменьке возвращайтесь, будет вам нынче наука весьма полезная.
Через пару минут эти лоботрясы возвернулись, уже без листьев на голых задницах и удивленно вступились на родителей. Было отчего ошалеть – Марья Дормидонтова лежала на спине растопырив широко ноги и закрыв от стыда глаза руками, а Аристарх Никодимович по-хозяйски растянул ей половые губы, густо поросшие черной порослью и тоном лектора из клуба поучительно глаголил:
— Смотрите внимательно увальни, да запоминайте, второй раз повторять не буду. Вы уже поросль не малолетняя и вполне можете девок хуторских обрюхатеть... вишь писунцы почти вровень меня будут, но к такому полезному инструменту еще и знания нужны.
Я, когда увидала все эти деяния, аж по глаза под пену ушла, дабы про меня не вспомнили и не выгнали на самой интересной месте. Но судя по всему им всем было явно не до меня.
— Так вот глядите-ка, это мандень мамкина и лучшего тренажёра для плотских удовольствий природа ужо не придумает. Чего застыли? Давай ближе наклонитесь олухи, здесь большие губы, а здесь поменьше другие, дырень что полностью открылась, для сношений, из нее вы нехристи появились, а вот совсем маленькая это для мочеиспускания. Про жопень думаю вам и так все понятно. Вот только для самых тупых поясню - туда тоже можно пихать, особливо когда дни для детородства самые подходящие а брюхатить не хочется, но только после специальной подготовки, не то самому противно будет.
— Слышь бать, а это чаво там торчит в самом начале? - спросил более смышленый Вениамин, сильно покраснев и прикрывая свое явно восставшее хозяйство.
— Вот дурень-то, совсем забыл про похотник сказать, это самое чувствительное место всех баб, у нашей мамки он просто рекордсмен на хуторе, почти с мой мизинец, можете его аккуратно подёргать.
После несколько тисканий наша мамзелька дернулась и застонала, толи от
Здесь нет любви. Часть 1.