и минет, и кунилингус, не говоря уже о прочих видах секса, считались неприличными и крайне порицаемыми в советском обществе. Пристойной женщине предписывалось лежать, как бревно, в классической миссионерской позе, нехотя раздвинув ноги и изображать полное безразличие.
Сергей не останавливался и продолжал ебать маму. Не то, чтобы он был хорошо осведомлён в вопросах секса, скорее даже наоборот, просто он видел, как это делал очередной мамин ухажер. Мамино сопротивление стало гораздо слабее и сохранялось больше для видимости. По мере того как он отбивал такт, ее возмущение постепенно переходило в согласие... затем в безудержное вожделение. И вот она уже подмахивала сама навстречу его торопливым размашистым фрикциям (размашистым настолько, насколько позволял его маленький хуёк. Как досадно он иногда выскальзывал из влажного и разгорячённого лона мамки в самый неподходящий момент... Не такой он уж и маленький, честно говоря.) Его движения стали более резкими, напористыми, сильными. Наташа в какой-то момент потеряла равновесие, и чтобы не упасть, вынуждена была спешно опереться руками на стол, растопырив ладони с аккуратным маникюром и коралловым лаком на ногтях.
В тот день Серёжа пришёл пораньше – классный час не состоялся. Он открыл дверь своим ключом и сразу понял, что что-то не так. Он тихонько вошёл, осторожно, без стука прикрыв входную дверь. Из единственной комнаты их однокомнатной квартиры доносились приглушённые стоны, прерывистое дыхание нескольких человек, сдавленные возгласы, ритмичное и монотонное поскрипывание... Серёжа оглянулся. На полу в прихожей стояла незнакомая мужская обувь большого размера, на вешалке была чужая, пахнущая соляркой и сигаретами, одежда. Он медленно разделся и прошел в комнату. На маминой кровати с железной спинкой и ажурными кованными узорами да спине лежал какой-то незнакомый черноволосый дядя. Верхом на нём скакала потная мама с растрёпанными волосами, закрывавшими её лицо. Её красивая почти девичьи грудь болталась из стороны в сторону, подпрыгивая в такт маминым движениям. Заострившиеся сосочки как бы задорно подмигивали и весело скакали, ярко выделяясь на белёсых, незагорелых холмиках маминых сисек. Позади обоих любовников на коленях (прямо на кровати) стоял ещё один голый дядя – он крепко прижимался к маминой попе сзади и для верности придерживал её за бёдра волосатыми ручищами, подтягивая её к себе. От удовольствия он запрокинул голову. Мама держалась вытянутыми вперёд руками за горизонтальную перекладину спинки кровати, уронив голову с распущенными волосами вниз и с наслаждением отдаваясь тыльной частью туловища плотским утехам сразу с двумя мужчинами. Серёжа опешил. Ему было стыдно видеть голые тела совокупляющихся людей, горько, что два незнакомых дяди ебут его маму, обидно от того, что его здесь не ждали и не собирались так рано увидеть, а если бы он не зашёл пораньше, так бы ничего и не узнал, а взрослые так и продолжали бы ему врать, как они его любят, и только его, никого больше. Он не мог сдвинуться с места, не мог пошевелиться, только смотрел, как заворожённый, на мамины красивые холёные пальцы с безупречным маникюром. Маму ебали всё сильнее, впрочем, она и сама двигала тазом, как голодная похотливая самка, повизгивая от удовольствия. У Сергея отчаянно встал. И это было нехорошо, неправильно, постыдно в его понимании. Но у него встал, и он ничего не мог с этим поделать. Встал на его собственную ебущуюся мать. Это еще больше повергло его в смятение и ужас. Вдруг мама подняла голову и открыла глаза. Они были лицом к лицу, их разделяла только спинка кровати и не более метра расстояния. Мама смотрела на него, он смотрел в глаза матери. Оба были в неописуемом шоке от
Вторая формула, или 10 приключение голожопика