теплое время года я спал в сарае. Это только название такое – «сарай», а у меня это был вполне себе благоустроенный гостевой домик со всем необходимым внутри и подвешенными к стропилам пучками мяты, шалфея, донника и березовыми вениками.
В воскресенье, после моего отказа накануне перебраться в спальню, жена включила «женские штучки». Надев легкий короткий сарафан, она вышла ухаживать за цветочной дорожкой из почвопокровного алиссиума. Там и делать-то было нечего, но она начала возню с ножницами и тяпкой на короткой ручке, с которой обычно работала сидя на скамеечке. Но теперь она возилась с цветами, периодически грациозно нагибаясь и демонстрируя полные ляжки до самых ягодиц. Видимо, она помнила то, как я взял ее на кухне в коротком халате.
Чёрт! Умеют же эти бабы заманивать в свои сети. Даже не сети, а настоящий капкан открыл мне легкий ветерок, забросивший на спину ткань ее сарафана – жена была без исподнего. Вместо того, чтобы испуганно оправить подол, она беглым взглядом окинула пространство, выхватив меня, сидящего на ступенях сарая. Взгляды пересеклись. Только теперь она ойкнула и выпрямилась, оправляя ткань.
— Жарко как! – как бы оправдывая свое обнажение, произнесла супруга, - А ты что там делаешь?
— Сижу, никому не мешаю, починяю примус! – ответил словами Кота Бегемота. – Насос, то бишь... А дети где?
— У соседей в бильярдной. А что?
— Так, что-то тихо. Хорошо! Птицы поют!
— Да, хорошо тут... А помнишь...
С этого «а помнишь» и понеслось. Она подсела ко мне с воспоминанием о наших шалостях по молодости лет. Разгоряченная солнцем, в распахнувшемся более, чем прилично, сарафане, без привычных упреков и нытья, она была нестерпимо желанна. Закрыл ей рот поцелуем и расстегнул три легкомысленных пуговицы старого сарафана. Ткань сама сползла с плеч. Отстранился, чтобы посмотреть на нее. Совершенно голая, она сидела на ступеньке, пристально глядя мне в глаза и провоцируя своей наготой. При этом она знала, что со стороны дороги сквозь редкий забор ее могут увидеть соседи или дети, но не предпринимала никаких действий, чтобы укрыться.
Сарай с трудом мог заглушить стоны, сотрясавшие его и окрестности. Две порции супружеского долга были отданы в нем, а затем еще одна в душевой, куда мы ушли, чтобы смыть последствия «расчета».
Сели в шезлонги под яблоней.
— Что с тобой, Володь? Ты меня пугаешь и радуешь одновременно.
— Что с тобой (?)– это главный вопрос, - перевел стрелки на нее.
— Почему? Что такого со мной?
— Ты вдруг перестала меня в чем-то обвинять, подозревать, унижать... и вся прошлая неделя прошла, как говорят, «в теплой дружественной атмосфере».
— Потому, что ты, наконец-то, вспомнил, что есть я. Мне же всего-то надо – немного внимания. И всё! И я твоя! И мир в доме!
— Ты хочешь сказать, что мое внимание к тебе измеряется только сексом?
— Нет, конечно...
— Тогда почему же все остальное, что я делаю для дома, детей и для тебя, вызывает у тебя недовольство, упреки, истерики? Ты все время говоришь, что у Антоновых что-то там круче или Серж отвез свою Анютку в Грецию и прочую чушь и ставишь меня в положение неудачника или бедного родственника. А мало ли тебе того, что мы, а точнее, я покупаю вторую квартиру в Москве в нехилых районах на Юго-Западе, не снижая потребление. Машину новую купим. Ты же знаешь, что продали старую только потому, что не хотели потрошить валютный счет. Дети хорошо учатся, одеты, обуты... и ты сама ну ни в чем не нуждаешься. А? Откуда же взяться желанию близости, если этот негатив летит в меня прямо
наСТОЯЩИЙ ПЕДагог