видела красивую ттемно-русую женщину, чуть за тридцать, с длинными ногами. От беременности бедра отяжелели, но от этого стали будто бы еще более женственными. По низу раздутого живота, обтянутого белой спортивной футболкой, шла вязь бледно-розовых растяжек, но отторжения они почему-то не вызывали. Кирилл любил повторять, что влюбился в ее недостатки: в конопушки под серыми глазами, в худую, на его взгляд, фигуру. А бархатистый, но заметно картавящий, голос он был готов слушать часами, как музыку Чайковского. Для проверки она даже как-то попробовала читать ему вслух анатомический атлас Синельникова, который и сама-то с трудом воспринимала, продираясь сквозь ненавистную латынь. Слушал ведь, гад, больше часа, и балдел. А потом ещё и ебал так, будто год женщин не видал. Эластичный спортивный лиф еще удерживал наливающуюся молоком грудь, но не мог скрыть возбужденные отвердевшие соски. Обречённо откинувшись на стену, женщина положила ладони на вихраствую макушку сына. От первого прикосновения языка к клитору она вздрогнула и закрыла глаза, но тут же открыла вновь. Несмотря на изрядно обогатившийся опыт сынишки на ниве лизания пёзд, Лена честно отдавала себе отчет в том, что сильнее всего её заводило то самое ощущение порочности связи с собственным отпрыском, из-за которого она и старалась ограничивать его в доступе к своему телу. Если бы пришлось выбирать, видеть или чувствовать, она, не раздумывая, решила бы: видеть. Видеть, как Мефодий засовывает язык ей в дырочку, как щекочет его кончиком горошину клитора, как три его пальца массирует неведомое внутри, а губы покрывают поцелуями обросший недельной щетиной лобок. Кстати, сегодня надо будет наконец уступить Кириллу и позволить побрить себя, давно просит. Тем более, что самой это делать становилось все неудобнее и тяжелее... Когда маму затрясло от оргазма, член Мефодия уже стоял, словно отлитый в граните. Встав с пуфика, парень поцеловал маму нежно в губы. Его лицо было всё в ее соках, и очень хотелось, чтобы мама слизала их. Чтобы на ее языке тоже был терпкий и пряный вкус, с тонкой смесью ароматов золотой «пятерки» от Коко Шанель и легкой нотки пота. С упоением целуя школьника, Лена как-то упустила момент, как его, оставленные без присмотра руки, расстегнули ширинку, и белый питон с лиловой головой заполз в ее истекающую маслянистой смазкой пещерку. Запоздало опомнившись, она вцепилась в него ногтями, с силой укусила в плечо. — Я же просила! — прорычала она сквозь стиснутые зубы, постаравшись напустить в голос как можно больше грозы. Скривившись от боли, юноша лишь качнул тазом вглубь, и хватка матери ослабла. Еще одна плавная фрикция — и плечо полностью отпустили, оставив лишь красные следы на коже. — Сволочь, гад, негодник... — в злом шепоте матери звучала мука противоречия между душой и телом. Тело само подавалось мокрой пиздой навстречу твердому хую, душа протестовала против удовольствия, как пчелы против меда. — Инцесник, мамкоёб и сукин сын, — ехидно подсказал школьник, стаскивая мать с трюмо и ставя коленями на стул, спиной к себе. — Еще одно... Слово... в таком духе... И я... Уйя!.. И я тебе... ой! Глубже, паразит! Месяц сосать не буду!!! — скулила женщина, яростно подмахивая. Руки её лежали на спинке стула, щека — на запястьях, объемный живот свисал над сиденьем. Вздрагивая всем телом от каждого шлепка тазом по жопе, она не отрывала взгляда от зеркала, в котором мальчишка-школьник трахал родную мать. Настроение у беременных часто меняется резко и кардинально, вот и сейчас яростное возмущение толстым хуем сменилось расстроенным умилением. «Боже, как это все красиво!» — думала она,
Перерыв на обед