и уплывал за Алиской в ее Страну Чудес, где она была со мной голая и недоступная – недоступней, чем в любом скафандре.
Чего вы ждете? Что я расскажу, как не выдержал и завалил ее? Хуй вам с маслом, не будет этого. Мы встречались каждый день этого бешеного лета, второго моего лета в Стране Чудес, и... Что мы делали? Плавали. Болтали. Спорили. Играли пару раз в командную игрушку на телефонах. Скучно, да? Никаких клубов, танцулек, никаких походов даже – только море и солнце. И слова, слова, слова. И голая Алиска. Голая. Ты го-ла-я, смаковал я мысленно это слово, глядя на искристое кап-кап с ее сосков. Соленое морское молоко. Морская влага тела, забывшего про стыд, или не забывшего – просто он впитался внутрь, глубоко в упругую фигурку, рвущую сосками воздух. Алиска. Вредная оппортунистка Алиска. Мы спорили даже в шторм, забывая бояться. Даже на дне ее рождения, который прошел так же, как и год назад – с костром, голыми гостями и стаканчиком в моей руке – даже там мы спорили, сбежав от всех под скалы.
Ей хотелось уединиться со мной. Ей правда хотелось этого. Это же очевидно, старое ты хуйло, ругал я себя, когда ехал домой. Зачем ругал? Ведь все равно ничего не было бы. Я ни разу не целовал ее, ни разу даже не коснулся тем летом – разве только случайно, в волнах...
Прошел еще год. Мы переписывались. Говорили только о... короче говоря, я ничего не знал о ней. Есть у нее мужчина? Ласкал ли кто-нибудь это тело, проникал ли вглубь, сосал ли набухшие соски? Алиска была человек... скрытный. Она могла позвонить мне в слезах в три часа ночи, рассказать, как ее потряс такой-то фильм, но...
Да и не мое это дело. Ведь мы подружились, я ей друг, настоящий взрослый друг. Или она мне как дочь. У меня нет и никогда не будет детей, думал я, и вот – сразу взрослая, сразу вот такая, тем более что и отца-то нет у нее...
Зимой бабушка написала, что они думают поступать сюда. Собственно, ко мне. Мы начали заниматься, Алиска дважды приезжала... и все у нее срослось. Ну, в смысле, она поступила. Называла она меня всегда на «вы», по имени-отчеству. Мне хотелось, очень хотелось предложить ей «ты», но... Еще бес попутает, думал я. Пусть все будет, как есть. То, что есть, и так хорошо. Просто замечательно. Лучше не бывает. Буду видеть ее живьем каждую неделю и делать вид, что...
Сложней всего было на пляже. Да-да, мы снова туда приехали. Третий раз. Только теперь это уже был не щеночек с лицом Венеры, а сама Венера. Трудно сказать, что изменилось в ней –– взгляд? Походка? Все понемногу? Грудки ее невыносимые стали, пожалуй, еще больше. И еще невыносимей. Колыхались и качали носиками, когда Алиска двигалась – плавно, лениво, как только может двигаться настоящая Венера. И еще была сильная неловкость между нами, сильней, чем прошлым и позапрошлым летом. Мы вроде бы знали друг о друге все... и ничего. И она голая. Голая, голая, голая...
Никогда не забуду этот ее день рождения. Восемнадцать, да. Во-первых, ее обрили налысо. Вот эту потрясающую бронзовую шевелюру, которая окутывала ее спинку драгоценным шелком и сверкала как море – ее просто соскоблили с головы тупым ножом. И сожгли в костре. Это был какой-то долбаный ритуал – инициация, совершеннолетие, вот это вот все. Мама с бабушкой, мистики голопиздые, сами побрили друг дружку и выскоблили макушку моей Алиске. И потом смазали ее маслом, и
Моя Страсть К Моим Друзьям