спалиться. Приехали, вошли в номер, я спросил, что первое — краска или секс? Алеся жалобно улыбалась, я предложил бросить жребий. Выпал секс.
Краска, впрочем, тоже была в тот день, — много краски. Да и секса тоже.
Эти первые наши игрища остались в памяти таким сплошным «аааа». Но один секс запомнился до мельчайших подробностей. Я описывал его в рассказах, последний раз вот совсем недавно:
“Она и вернулась: бесшумно открыла дверь и вплыла голышом.
Женька всегда одевалась, встав с кровати. А тут – голая, улыбчивая, не прикрывается нигде и несет ему свое тело не спеша, смакуя каждый миг, смущенная и бесстыжая одновременно. Я взрослая, – красовались перед Родионом гордо торчащие груди, – хоть и похожа на девчонку, но я взрослая, я твоя жена и я пришла, чтобы ты меня поимел. Мне стыдно, – говорила ему масляная щелка, – ведь я еще не привыкла быть такой; но это стыд без страха – сладкий, щекочущий, который и сам по себе почти секс...
– Привет, – сказал Родион.
Женька присела рядом, молча улыбаясь, и откинула одеяло. Не может быть, думал Родион и смотрел, не дыша, как она склоняется к его члену и нежно-неуклюже будит его губами. Член вздыбился мгновенно, как по команде, и Женька, кинув в Родиона очередную стыдную улыбку, влезла на него верхом. Взяла член и стала, морщась, вводить в себя, пока не напялилась вся.
Это происходило в полном молчании. Но главное было потом: она нагнулась к притихшему Родиону, ткнулась носом – и вдруг лизнула его в губы. Параллельно Родион ощутил, как член обтягивается живым чулком, выдавливающим из него сладкий сок, – а Женька лизала и лизала, как щеночек, в губы, в нос, в щеки, в глаза и везде, где доставал ее влажный нетерпеливый язык, – то и дело обтягивая член и смакуя его в себе.
Это было слишком. Никто под луной не испытывал такого блаженства; Родион взвыл и рухнул куда-то в кипящую лаву, простреливая Женьку насквозь до позвоночника, – а она лизала и лизала его, слизывая слезы и смешивая их с мятной своей слюной. Бедра ее наращивали ритм, но Родион уже не мог и выпал в никуда, растекшийся, сдутый, истекая слезами и кончей. Где-то сверху оставалась она, Женька, голодная, лижущая, ебущая его, скачущая на пустом члене, который за какие-то секунды снова окаменел и распер ее до горла...”
Тут буквально ни слова выдумки (в отличие от всего, что вы прочли перед этим, где правда только события, а все ощущения и детали я вдохновенно сочинил по их канве). Почему запомнилось? Потому что это ведь такое чудо — превращение девочки во взрослую женщину. И еще потому, что я никогда раньше не испытывал ничего подобного. Правда. Никогда и ни с кем. Как-то совпало все вместе — и телесное, и душевное, одно помножилось на другое...
Было это — смешно сказать — на четвертый день нашего нелегального романа. Алеся наотрез отказывалась легализовать его. Почему — я догадывался, конечно, а еще лучше понял уже потом, когда впервые пошел против ее воли.
Я просто явился к ней домой. Алеся мне это запретила, но я старикан упрямый, если что задумал — выпью обязательно. Адрес ее знал по такси: Нижняя Заштатная, 18, частный дом, никаких секретов. Просто пришел, чтобы сказать ее родителям: так и так, мол, влюбился в вашу дочь, и что прикажете мне делать?
Не очень хочу писать об этом. Не потому, что были какие-то сцены и прочая санта-барбара. Нет, единственный, кто психовал — это Алеся, а мы с ее родителями довольно-таки вменяемо пообщались.
Эротофобия